Мне было всё равно. Как говорится: по барабану, до лампочки, едино и без разницы, короче всё-рав-но! Плевать на жуткий бардак и чихать на звучную латынь.
Устроившись в ближайшем кресле, я вытянул ноги и устало закрыл глаза — пусть хоть рота пьяных дракакурдов скачет верхом на пушистых каттах, а мне бы хоть пять минут — в тишине и покое — с мыслями собраться…
Что ж… Свобода — понятие относительное. Спросите у цветка — свободен ли он, или корни — это цепь, которая приковала его к кормилице-земле? И он обречён в своём заточении? А может быть, для него не существует этого плена, потому что он никогда о нём и не думает? Тогда, может быть, свободен баловень-ветер, качающий его листья? Стоит только спросить его об этом… Безбрежный мир переплетений, связей и пут. Бесконечный лабиринт. Может, тогда свобода — это только миг перед уходом, когда ты, наконец-то, остаёшься только наедине с собой и со смертью?
ГЛАВА 8. Лес
— Милая Фрийс’ха, мне так тревожно сегодня. С момента моего возвращения прошло всего несколько лет, а я только теперь постепенно начинаю осознавать, зачем я пребывала среди людей. В груди, вот здесь, растёт и копится чувство тревоги и ожидания неотвратимой беды. Я ощущаю каждое дуновение ветра, трепет листьев за тысячи миль отсюда, слышу, как отчаянно крикнул пойманный умирающий зверь, тысячи зверей, сотни тысяч — крики, шепоты, мысли, чувства. Вокруг тысячи тысяч, миллионы, бесчисленное количество сущностей, населяющих наш мир. И не только птицы, звери и растения — мудрые сильсы, беспечные дэльфайсы, ненасытные грольхи, лешайры, кикиморры, вар-рахалы, корневики, дракакурды, русалки, гномы, черхадды, йокли, хуччи, крошечные дараины — множество множеств форм жизни… Я везде и нигде. Одновременно мне понятны мысли и чаянья людей — совершенно иные и, как ни странно, такие же. Мне тяжело. Невыразимо тяжело!..
— Это душа, моя госпожа. Величайший дар и величайшее испытание. Но только она знает ответ на мучающий Вас вопрос.
Дофрест заворочался у меня подмышкой, в довершение ещё и начал икать, ритмично вздрагивая брюшком. Наконец, окончательно проснувшись, он широко зевнул, громко хрустнув челюстями, и уселся мне прямо на грудь увесистой теплой тушкой.
— Вась, перестань притворяться. Ты давно ведь уже не спишь.
— Нет, сплю.
— Нет, не спишь. Открывай глаза, а то в нос рыгну!
— Будешь угрожать — в карман засуну!
Из вредности, зажмурившись посильнее, я попытался спихнуть Враххильдорста, но он удержался, крепко уцепившись ручками за карман моей рубахи. Упорно не желая просыпаться, я попытался опять погрузиться в желанное сновидение, но состояние было утеряно безвозвратно: я слышал, дышал и чувствовал. Я проснулся. Мало того — что-то жёсткое ощутимо врезалось мне под лопатку, а над головой кто-то свистел и копошился, сыпля сверху мелким мусором.
То, что я принял за ковёр в библиотеке, оказалось толстым слоем мха, покрывавшим всё пространство под могучими деревьями, заслонившими кронами небо, лишь местами пробивались отдельные солнечные лучики, высвечивавшие в воздухе летавшие невесомые пылинки. Пахло папоротником. Где-то в вышине пели невидимые птицы.
Я отодвинулся вбок от узловатого корня, пересадил дофреста на колени и огляделся.
— Хорошо хоть, что не пустыня и не дно океана. Интересно, какое бюро путешествий составляет маршрут круиза? Как я понял, над выбором путёвки я, всё-таки, не властен?
— Как знать, как знать… Возможно, именно твоё горячее желание определяет направление перелёта, — Врахх чесался, зажмурившись от удовольствия.
— А профессор? Он с нами не ездок?
— А ему зачем? У него и так всё имеется. Библиотека — шикарное место, а Троян, своего рода, её неотъемлемая часть. Пытался он как-то пару раз отделиться от неё и воплотиться в нормальных условиях бытия — влюбился он, видите ли! — да так ничем это хорошим и не кончилось. А потом, профессор не настолько реален, как ты думаешь. Вернее, не в том смысле существует, как может показаться. То есть, не так, как на первый, беглый взгляд… Тьфу, запутался. Одним словом, довольствуйся моим приятным обществом и точка! Или тебе по-иностранному повторить?