— А какие? С сучками вместо рук и ног? Как пеньки или колоды?
— Да нет же!!! Как пеньки и с сучками — это корневикИ! — она уже чуть не плакала.
Дофрест оторвался от обсасывания пальцев, вздохнул и отодвинул чисто вылизанную мисочку.
— Вы бы пошли прогуляться, — предложил он. — Заодно и в терминах определитесь. Уважаемая Юнэйся, у сего молодого человека преобладает зрительное восприятие над всеми остальными. Вы ему покажите, и дело в шляпе, то есть, в дупле! Тут же живёт где-то почтенный Илэйш Эшх. Если мне, конечно, не изменяют остатки памяти.
— Точно! Дедушка Эшх! — дриада оживилась и, соскочив со своего кресла, резво обежала вокруг стола, явно намереваясь прервать мою трапезу. — Пойдёмте, ведь вы же наелись. Правда-правда. Вы больше совершенно не хотите есть. Ни-чу-точ-ки.
Это походило на заклинание, я решил было возмутиться, но опоздал — аппетит растворился, как вчерашние мыльные пузыри — раз и нету. Осталось лишь чувство полного удовлетворения — поел, как песню сложил.
— Пойдёмте же! — её голос мог растопить и глыбу, не то что моё и без того сговорчивое сердце.
— Идём. И давай на «ты», а то слишком витиевато, извини, не привык. Да и вроде бы, ты меня старше получаешься.
Юнэйся кивнула, соглашаясь то ли со своим почтенным возрастом, то ли с более приватным обращением, и потащила меня куда-то прямо через расступавшиеся кусты, оставив на поляне удовлетворенно улыбавшегося Враххильдорста, как я успел заметить, придвигавшего к себе очередную тарелочку с чем-то диковинно бирюзовым.
Наша прогулка напоминала скачки с препятствиями и совсем не походила на культурно-просветительскую экскурсию — я уже начал опасаться за содержимое моего желудка, нещадно взболтанное и перетряхнутое, но очередной поворот внезапно окончился круглой лужайкой с лубочной избушкой посредине. Не снижая скорости, Юнэйся подскочила к двери и энергично забарабанила в неё кулачком.
— Дедушка! Ты дома? Деда-а!!!
Я присел на вросшую в землю завалинку под вдавленным пыльным окошком.
— Она всегда была такая суетливая. Белки — и те меньше скачут, — неторопливый, чуть шамкающий голос раздался у меня прямо над ухом. — Молодо-зелено.
Я повернулся к внезапному собеседнику и чуть не стукнулся с ним носом. Рядом, почти вплотную, сидел, закинув ногу на ногу и сложив на коленях кряжистые руки, невысокий сморщенный старичок в чистой клетчатой рубахе, плотных, защитного цвета штанах и соломенных плетёных лаптях. У него были ласковые смеющиеся глаза под нависающими бровями и колоритные усы, неровно подстриженные явно неприспособленными для этого ножницами. Тут же лежала медленно угасающая трубка с потемневшим янтарным мундштуком и полустертой резьбой.
— Дедушка, ты опять куришь?! Тебе же вредно. Вот поймаю поганцев, которые снабжают тебя этой гадостью. Небось, опять грольхи?
— Здравствуй, ладушка! Что ж ты перед гостем-то ругаешься? Ай-яй-яй… Пойдёмте-ка лучше в дом, — покряхтывая, он поднялся с завалинки и, уже входя в дверь, снова повернулся ко мне, на всякий случай ещё раз приглашая за собой. — Илэйш Эшх, к вашим услугам. Прошу, проходите.
Внутри оказалось чисто и уютно. Комната была маленькая, с закопченой печкой, лавкой, сундуком и столом посредине. Терпко пахло сохнущими повсюду пучками трав, подвешенными прямо к потолку. Единственное окошко давало столько света, сколько было нужно, чтобы не стукаться об углы. Впрочем, сам хозяин, мастерски лавируя между незатейливой мебелью, проворно забежал за печь и вынес оттуда старую керосиновую лампу. Взгромоздив её на стол, он тихонько поскрёб крутой бок и вежливо попросил: «Зажгись, пожалуйста». Лампа тут же засветилась. Старичок развернулся к нам и, потрепав по щеке девочку, спросил:
— Ну, егоза, знакомь, кто сей добрый молодец? Зачем пожаловал?
Юнэйся замялась, вдруг разом растеряв весь свой пыл, и в смятении глянула на меня: действительно, не рассказывать же о наших пустяковых спорах. Как там дофрест говаривал — надо определиться в терминах? Сейчас определимся.
— Меня зовут Василий, — пришёл я ей на помощь. — Я, понимаете ли, здесь проездом… Вернее проходом. Скоро назад, и следа не останется, не то что тропинки.
— Василий, говоришь? Ну, Лес с тобой, пусть будет Василий. Каждый зовётся так, как о себе думает, а имена, что листья, опадают и вырастают новые. Эх-эх-кхех… Глядишь, и из Василия произрастёт что-нибудь нежданно-негаданное, — он зорко окинул меня взглядом, будто примериваясь. — Проездом-проходом? Случайно? Эх-эх… Ты идёшь своей единственной, незримой тропой, думая, что осторожно пересекаешь нетронутый луг, а сам оставляешь после себя такую колею, по которой может пройти даже табун каорхáров.