— Про горшок и девушек — это ты молодец, правильно подметил. Так что говорить я тебе, всё-таки, ничего не буду. И не смотри на меня так жалостливо, Юнэйся, ты уже не маленькая, должна понимать, почитай, на вторую сотню лет перевалила, — тут он окончательно развернулся ко мне, покрутил усы, оглядел с головы до ног и добавил: — А вот в дорогу, пожалуй, дам я тебе, Василий, в коллекцию к висюльке с фонариком, одну полезную вещицу, правда, одноразового пользования. Ну, ничего, чтобы голову врагу срубить и одного замаха достаточно, а в любви важен, по сути, только один поцелуй — самый первый. Да и…
— Откуда вы про любовь-то?.. — улыбнулся я.
Он меня уже не слушал да и не слышал, кряхтя, залез под лавку, что-то продолжая бубнить, сбившись на учительские интонации. Из-под лавки остались видны только его лапти и полосатые носки с пронзительно-оранжевыми заплатками. Что-то гремело и шершаво переставлялось. Выкатилась кастрюля, яблоко и пара свечек. Выскочил огромный, толстый кот, сверкающий глазищами и недовольно мяукающий. Натолкнувшись на меня, он приосанился и, задравши хвост, гордо прошествовал к печи, на которую, впрочем, запрыгнул еле-еле, натужно скребанув когтями по известке. Заняв ключевую позицию, уставился на нас с важно-презрительным видом генеральской жены, случайно увидевшей километровую очередь за сосисками.
Наконец вылез и лешайр, пыльный, но очень довольный собой. В кулаке он сжимал небольшой зелёный клубок то ли ниток, то ли какой-то непомерно длинной травы.
— Вот. Правда, остатки. Запамятовал, извините старика.
— Ух ты-ы!.. Дедушка, это ж путеводная трава! — глаза Юнэйси стали уж совсем невообразимой формы и размера. — А поговаривали, что она давно нигде не растёт. Врали, значит, чурки дубовые!
— Почему врали? И точно, не растёт. Считай, что у меня просто закатилась, — отряхиваясь, проговорил он.
— И сколько у тебя всякого разного закатилось, а, деда? — недоверчиво прищурилась дриада.
— Много будешь знать — корни посохнут, и листва опадёт! Придётся тебя окучивать да окапывать — была забота! Я уж лучше помолчу, а то от работы не только корни сохнут, то есть кони дохнут… А ты, Василий, смотри сюда. Сказки читал? Вот и молодец. Если потерялся али заблудился где — кинь клубок о землю, притопни, прихлопни, он и покатится, а ты за ним следом ступай. Правда, куда выведет — это наверняка сказать нельзя, но то, что выведет — точно! Получай.
Я попытался преисполниться важностью и торжественностью момента — не получилось. Мысленно плюнул и обыденно засунул клубок в свободный карман: — Спасибо!
На печи насмешливо фыркнул кот. Лешайр, погрозив ему кулаком, сказал:
— Не твоё дело, Васька. Знай — молоко лакай.
— Тоже Василий? Тёзка?
— Вот и я говорю: имя пора тебе менять, а то действительно, кто-нибудь с котом перепутает. Ничего, срок придёт, всё само собой произойдет. И рот не успеешь захлопнуть, а муха уже влетела…
Дед так и не договорил, наверное, опять что-то очень важное. Вот так всегда по жизни — не хватает слова, вздоха, шага.
За оконцем вспыхнуло, замерцало пульсирующее живое марево. Потом вмиг стихло, успокоилось и вернулось назад многоголосьем и смехом.
Оглянулся назад — дед усиленно приглаживал усы, кот спрятался, а Юнэйся замерла, всматриваясь в мутное стекло, старательно протирая его пальчиком.
— К нам прибыл ревизор? — осведомился я, но ответа не дождался.
Дедушка Эшх, приосанившийся и важный, предварительно крякнув, отряхнул и без того чистую рубашку, приоткрыл низенькую дверь и вышел наружу.
Поляна перед избушкой была забита до предела.
Сначала было непонятно, как в такое маленькое пространство умудрилась поместиться вся эта говорливо-шевелящаяся пёстрая толпа. Приглядевшись, я увидел, что лужайка, слегка смазаная по краям, с проступавшими сквозь расплывающиеся деревья мраморными колоннами и гобеленами (будто лес совместился с покоями дворца), растянулась до размеров небольшого конференц-зала, вместившего в себя около ста человек. То есть, на первый, очень беглый взгляд собравшихся можно было назвать людьми. На второй, тоже весьма беглый, становилось совершенно очевидно, что к людям сии персоны имеют весьма отдалённое отношение. Например, ближайшая дама, стоявшая перед окном избушки, основательно загораживавшая нам обзор своей великолепной спиной в декольте, открытом гораздо ниже пояса, вдруг рассмеялась на настойчивое бормотание склонившегося к ней кавалера и, похлопав его по плечу веером, развернулась, что-то говоря ему в ответ. Ого!!! Бриллиантовая стрекоза, сидевшая на её ухе, не скрывала его необычную удлинённо-острую форму, гармонично сочетавшуюся с таким же удлинённым разрезом показавшегося глаза — золотистого, при полном отсутствии белка. У мужчины, целовавшего подставленную руку, обнаружился аккуратный, чуть выступавший гребень, идущий вместо шейных позвонков, раздваивавшийся и исчезавший под волосами. Дальше — больше! Подошедшая к ним нарядная девочка оказалась и не девочкой вовсе. Стоило мне приникнуть к стеклу, и я понял, что впечатление юности было вызвано лишь стереотипом мышления, связанным только с маленьким ростом, так не гармонировавшим с мудрой усталостью глаз и сеточкой морщин на всё ещё очень красивом лице. На плече «девочки» восседала небольшая птица: что-то среднее между вороной и попугаем. Дама в декольте и гребенчатый кавалер церемонно поздоровались и с птицей, и с её миниатюрной хозяйкой, слегка наклонившей голову (причём, именно в этой последовательности — птица, а потом дама). За хозяйку, как и следовало ожидать, ответила ворона-попугай, чья длинная тирада вызвала очередную серию кивков, поклонов и приседаний, после чего экзотическая пара отбыла, уступая место следующему занятному персонажу, щеголявшему чешуйчатой кожей и беспокойным раздвоенным языком, во время приветствия то и дело выскакивавшим наружу.