Арочный проём постепенно угас, цветы роняли лепестки, листья засыхали и опадали прахом. Всего несколько секунд за спинами чёрных телохранителей бушевала осень. Миг, и двери не стало.
В последнее мгновение из затухающей глубины выскользнула невзрачная фигурка, прошмыгнула вперёд и примостилась у ног дриальдальдинны, едва доставая ей до бедра.
— Грольх, надо же, — вот теперь Юнэйся удивилась по-настоящему. Я присмотрелся повнимательнее.
Человечек, — а более всего он походил на уродливого человечка — щуплый, лысый, с белёсым лицом, с непомерно длинными пальцами на худых руках, завёрнутый в некое подобие накидки, скрывавшей его до кожистых серых стоп, примостился около герцогини, заглядывая ей в глаза со смешанным выражением преданности и хитрости. Под мышкой он держал футляр продолговатой формы — то ли музыкальный инструмент, то ли незнакомое оружие.
— Отчего он такой незагорелый и неупитанный? Мама в детстве не любила? — улыбнувшись, поинтересовался я. — Или собратья кашу отнимали? Характер, небось, от этого сильно испортился — брюзжит перед дождиком и не любит птичек с цветочками?
— Грольхи живут под землей, а наружу выкапываются только ночью — покушать. Кстати, они плотоядные, — не отрываясь от происходящего на поляне, сухо сообщила дриада.
— Еще скажи, хищники.
Юнэйся серьёзно посмотрела мне прямо в глаза и промолчала. Мне сделалось неуютно. Шутить тут же расхотелось. Вспомнилась Динни, которая однажды что-то такое говорила про грольхов и заманиваемых ими в лес детей. Я тогда, конечно, ей не поверил, теперь же поглядел на щуплую фигурку внимательно, оценивающе запоминая. Будто что-то почувствовав, человечек вздрогнул и уставился в нашу сторону — холодный взгляд выкаченных рыбьих глаз скользнул по толпе, распахнулась щель рта, образуя горизонтальную линию, растянутую от уха до уха. Это могло обозначать и улыбку, и предупреждение, в зависимости от фантазии смотрящего.
— Герцогиня предпочитает экзотику? — я зябко сдвинулся за широкую спину стоявшего впереди медведя.
— И экзотику, и эротику… Смотри, дедушка Эшх!
Действительно, обнаружился протискивающийся вперёд лешайр, всё ещё не перестающий приглаживать усы и покряхтывать. Подошёл к Эвил Сийне, слегка склонил голову, что-то тихо сказал ей. Та снисходительно улыбнулась в ответ одними губами, одновременно приподняв брови, и сделала рукой неопределенный жест собравшимся, мол, вольно, разойдитесь, можно и расслабиться. Из-за поднявшегося облегченного гула я не расслышал последовавшие слова, лишь по выражению её лица догадался, что лешайру было предложено прогуляться. Небрежно оттолкнув коленкой грольха, дриальдальдинна двинулась по поляне, впрочем, не сходя с ковровой дорожки. Следом пристроился задумчивый Эшх и пара бесшумных телохранителей, воспринимавшихся уже как естественное, почти неодушевленное дополнение. Они неспешно шли в нашу сторону.
Я прислушался.
— …нет, госпожа, позвольте не согласиться с вами, — донёсся до меня голос Илэйш Эшха. — Свобода — понятие относительное. Спросите у цветка — свободен ли он, или корни — это, всё-таки, цепь, которая приковала его к матере-земле, и он обречён в своём заточении? Может, свобода — это только миг перед уходом, когда наконец-то остаёшься только наедине с собой и со смертью?
Герцогиня грациозно мерила шагами дорожку, не возражая, но явно оставаясь при своём мнении. Потом неожиданно продекламировала:
— Великий Лройх'нн Доор Шиир*. Кто не читал сих великолепных стихов?! — лешайр понимающе кивнул и продолжил:
Они немного помолчали, затем Эшх осторожно возобновил разговор:
— Слишком быстрый взлёт таит в себе не менее стремительное падение, а большая удача вызывает массу мелких бед. Не совершайте необдуманных поступков, госпожа. Порою повернуть назад бывает уже невозможно. А вырвавшись из так называемой клетки, ничего не стоит тут же угодить в другую, более крепкую.
— Мне кажется, ты забываешь, с кем говоришь! — герцогиня продолжала улыбаться, но глаза её прищурились, прикрывая ресницами медленно копящийся в них гнев. На лешайра она больше не смотрела. Ещё три шага — дорожка закончилась. Собеседники плавно затормозили, останавливаясь у самого края коврового полотна. — Здесь решаю я. Я! Только я и больше никто! — Эвил Сийна помедлила. — То, что ты являешься прекрасным собеседником, делает тебе честь, конечно же, но не дает права — никакого! — заваливать меня советами, пусть даже, на твой взгляд, и удачными. Я уже не маленькая, времена вытирания носа и попки, слава Лесу, давно миновали.