— Да, человек, это сочинивший и проживший, вероятно, уже бóльшую часть жизни, знал, о чём писал и очень близко был знаком как с одним спутником, так и с другим. Надо же — птицы на плечах? Ну-ну. Может и птицы… Иные сообщают о том, что кто-то жарко дышит им в затылок. Их смерть вряд ли напоминает белого голубя, скорее голодного пса-фурра.
— Собаку Баскервилей, — усмехнувшись, предположил я.
— Что ещё за собака басер… вий… лей?
— Да был у нас, у людей, писатель, запечатлевший одно милейшее создание, кушавшее заплутавших путников.
— А, серый волк, — понимающее поддержал беседу дедушка Эшх. — Так бы и сказал…
Я рассмеялся. Слишком уж неожиданный поворот получился от детектива к детским сказкам.
— А что, он прямо так вот всех и кушал?
— Нет, сначала вежливо знакомился! — пробурчал лешайр.
— Тебя послушать — кругом сплошная сказка!
— Кругом жизнь! А люди конкретно и банально описали то, что видели и о чём слышали.
— Скажи ещё, что за поворотом избушка на курьих ножках, баба Яга и Кощей Бессмертный притаились?
— Почему на курьих? — не понял лешайр. — Избушка как избушка, не хуже моей… — тут он загрустил и, шмыгнув носом, еле слышно прошептал: — То есть, теперь уж точно не хуже.
Он ускорил шаг и надолго замолчал, сосредоточенно поглядывая то на небо, то себе под ноги, пряча опять нахлынувшую тоску за якобы очень важным и ответственным делом. Я озадаченно шёл следом.
Лес сгущался. Деревья становились толще. Самые обычные стволы вдруг разом потеряли привычную шершавую стать и словно бы обрядились в сказочные одеяния, сшитые вычурно, громоздко и очень талантливо. Пространство вокруг наполнилось значительностью и скрытым смыслом, как бы невзначай меняя декорации: трава — шелковые полоски лесного интерьера — постепенно замещалась бархатом мха и ажуром разлапистого папоротника, птичий щебет, бабочки, стрекотанье кузнечиков, ветер и бегущие облака остались где-то позади, солнце уже не пробивалось сквозь плотную крону деревьев, только тонкими лучиками простреливая через редкие прорехи в зелёном своде. Спустились тишина и покой, пахнущие влажными опавшими листьями, трухой и грибами. Под ногами сама собой обнаружилась тропинка, с каждым шагом всё более утоптанная и удобная, услужливо огибающая корни и частые завалы.
Дед повеселел и опять заговорил, как будто продолжая прерванную беседу:
— Ядвига Балтазаровна, конечно, натура сложная, прямо скажу, непредсказуемая. Да и кто их поймёт, этих женщин? Особенно ведьм. А ведьма, почитай, каждая вторая… Ничего, авось, не выгонит. Повезёт, так ещё и в баньке попарит да за стол усадит, как и положено. Ты уж в гостях особо не умничай, веди себя вежливо, не наглей до времени, а то она наглецов и проходимцев враз вычисляет. А коли выгонит — останемся без завтрака, да и почитай без обеда тоже, а очень бы хотелось подкрепиться.
— Обед — это было бы кстати. А вам, лешайрам, разве нужна обычная еда? — машинально поддержал я разговор, на ходу соображая, о ком же идёт речь, и постепенно приходя к неправдоподобной мысли о том, что мы держим путь прямо к бабе Яге… К бабе Яге?!
— А что, я деревянный что ли? — возмутился лешайр. — К тому же Ядвига так печёт, что можно пирожки вместе с пальцами кушать — вкус, как ни старайся, не испортишь!
Тропинка опять повернула, крутанулась кольцом, огибая необъятных размеров дуб, и вывела нас на отлогий берег, сплошь покрытый цветущим вереском так густо, что земля под ногами смотрелась розовой кисельной пеной.
— Молочная речка, кисельный бережок! — с идиотским смешком констатировал я.
Прямо перед нами стояла избушка, вместо фундамента взгромождённая на два огромных валуна, формой действительно напоминавшие ноги. Правда не куриные, а…
Сзади сердито зашипели. Скосив глаза, я наткнулся на небольшой табунок упитанных крупных гусей, — или лебедей? — которые бочком, бочком, бочком обступали нас со всех сторон, вытягивая шеи в моём направлении с явно дурными намерениями. На Эшха они не обращали никакого внимания: понятное дело, старое мясо — жёсткое. А может, старый знакомый? Тот, по-хозяйски распинав длинные шеи, деловито направился к избушке, на ходу громко взывая: «Ядвига-а!». Кто-то мелькнул в единственном окне, низенькая дверь скрипнула, и на порог торжественно выступила весьма колоритная старуха — костистая, сутулая, с непомерно длинным лицом и соответственно непомерным носом, крючком нависавшим над верхней усатой губой. Глубоко посаженные глаза горели недобрым огнём, причём левый, какой-то вороний, был чёрен, как ночь, безбрежен и полыхал красными углями, а правый, человеческий, льдисто-голубой и ясный как зимнее утро, прицельно остро буравил крошечным осколком зрачка. Косматые седые пряди и пара волосатых бородавок как нельзя более кстати дополняли живописнейший образ прямо-таки натуральной, классической бабы Яги. Уперев руки в бока и крепко расставив ноги, она как полководец, огляделась вокруг, одним махом выцепив мое бедственное положение. Звучно цыкнула на гусей, — или все же лебедей? — и повелительно махнула им рукою. Те сразу потеряли ко мне всякий интерес, загоготали и разбрелись, что-то выискивая в зарослях вереска.