— И где же это у меня написано? Точно на ладони, а может на лбу? — я протянул ей руку, забыв, что был ярым противником всяческих гаданий.
— Корова не чувствует тяжести своих рогов, — подсказал Ядвиге Балтазаровне лешайр.
— То-то и оно, что не чувствует, — кивнула та. — Пока до человека дойдёт, что ему от жизни надобно, и куда она его ведёт — ах да ох, а жизнь-то уже и тю-тю… кончилась! Была, да вся вышла. Вот незадача! — старуха внимательно посмотрела мне прямо в глаза. — Ты, Василий, знаешь ли, для чего живёшь и чего от своей судьбы хочешь?
— Да он не знает даже, кто он таков на самом деле, — промямлил с набитым ртом за меня дофрест и, опережая моё возмущение, ласково добавил: — Пирожок-то, Васенька, бери — он вкусный!
— Правильно. Как только Василий узнает, кто он таков, так сразу же и поймёт, зачем он живёт на свете, — в дискуссию подключился Илэйш Эшх. Меня, похоже, уже никто больше в расчёт не брал.
Ядвига Балтазаровна, нависнув длинным носом, сосредоточенно изучала мою руку, то, разминая ее с ухватками заправского хирурга, то наоборот — собирала лодочкой, тем самым проявляя многочисленные линии, крестики, звездочки и треугольники, проступавшие на моей ладони.
— Жить буду? — пошутил я, с интересом наблюдая за исследовательскими манипуляциями бабы Яги, хирологические способности которой теперь не вызывали никаких сомнений.
— Будешь, будешь, куды денешься, покудова не помрёшь, — добродушно проворчала она. — А коли смерти боишься, так зачем тогда рождался? Мм?
— Мне кажется, все боятся смерти, кроме, наверное, грудных младенцев, безумцев и стариков, безнадежно пребывающих в маразме.
— А почему ты думаешь, что существует кто-то ещё? — глянув пристально-иронично, она улыбнулась обоими глазами сразу и потрепала меня по плечу. — Ладно, ладно. Конечно же, есть ещё и четвертые — должно же быть у правила исключение, и это исключение — мудрецы, преодолевшие страх, а значит, постигшие жизнь и смерть. Но они уже не принадлежат этому миру. Их душа скачет на коне времени по множеству дорог и без них. Они никогда не умирают, а значит, и не рождаются вовсе. Сама смерть над ними не властна. Они всё — и ничто!
— Понятно, бессмертные! Но для меня-то они — некая абстракция. Увы, не встречал ни одного, а людей вокруг видимо-невидимо — толпа, не пропихнуться. Продолжительность жизни, как я помню, несущественная. Умирают весьма регулярно, совершенно не считаясь с научными открытиями, по которым жизнь должна, ну просто обязана длиться хотя бы сто двадцать пять лет. С ними со всеми-то как?
— Они, милок, смертны, потому что не зна-ают, — помахала перед моим носом указательным пальцем старуха.
— Не знают — что? — оживился я, уже чувствуя свою причастность к этой удивительной и очень милой компании.
Бабушка Яга вдруг с досадой отбросила мою ладонь и ушла за занавеску, колыхнув вышитыми оленями. За неё ответил Враххильдорст:
— Василий, ты же юноша начитанный, как-никак студент. Слышал, небось, что человек одновременно живёт в нескольких измерениях. С каждым его вздохом, каждую секунду в нём пересекаются различные грани бытия. Он живёт на Земле, живёт среди звезд, живёт, говоря вашим человеческим языком, в неком Абсолютном принципе, иногда вами называемом «Богом». Но постигать это ему совершенно не хочется. Его маленькое «Я» знает и помнит только метровую квартирку, несколько друзей, несколько врагов и заботы, заботы, заботы…
— Но ведь именно так и живут все кругом!
— Увы, Василий, увы! — шумно вздохнул дофрест. — А их возможности сладко дремлют, оставаясь, проще говоря, только потенциальными. Наиболее ярко они проступают в детях, пока те ещё не заключены в рамки условностей, правил и предрассудков.
— Точно! Именно в школе мы жадно хватали всё вокруг, от попадавшихся в руки книг безразлично какого содержания до старых деталей, выброшенных в мусорный бак, мечтали убежать в лётное училище, построили фанерный самолет с крыльями, затянутыми простынями, но он так и не полетел, потом был плот и почти вечный двигатель…
Стало неуютно от одной мысли — в кого превратились мои сотоварищи, почему?
— Вася, они смирились, сдались, согласившись и успокоившись, — дофрест придвинул в мою сторону блюдо с пирожками, видимо, тем самым проявляя некую степень сочувствия мне и заодно моим бывшим друзьям. Мы помолчали.
— Да уж, в десять лет — чудо, в двадцать — гений, а в тридцать — обыкновенный человек, — у лешайра и на этот случай отыскалась подходящая поговорка.