Альбина слегка побледнела и, возражая, замотала головой.
— Нет, нет. Это называется «плицертолиевая косметика». Это новейшее суперсредство. Оно производится из плицерты… женщин… которые…
— ?! — выжидающе приподнял широкую бровь Горынович.
— Но ведь в этом нет ничего страшного? — сказала она уже менее уверенно.
— Конечно, ничего, если не считать того, что ты увидела в зеркале.
— Но ведь ты же сказал?..
— Я сказал, что ты увидела и не себя тоже. Подумай немного — ведь эти плицерты часто получаются при весьма печальных обстоятельствах, сопровождающихся смертью и страданием гибнущего маленького существа, так и не родившегося на свет. Всё это вместе с кремом преспокойно пакуется в красивую коробочку и продается за солидную сумму состоятельным дамам, которые старательно мажут на свои лица не только питательные вещества, но и боль, страх, отчаянье. Выглядит же это весьма колоритно — внешне очень привлекательно и гладко, а внутри… На лицо как бы одевается маска чужой смерти, которая не может не оказать влияния на своего носителя. Живые клетки кожи получают информацию о гибели и воспринимают это как руководство к действию, в чём ты убедилась лично.
— Уж лучше лягушачьи лапки, — поражённо пролепетала Альбина.
— Гораздо, гораздо лучше, — не удержалась от замечания баба Яга. — И более действенно, особенно если добавить слюну взбесившейся кикиморры.
— Точно, ещё же слюни, совсем забыл! — хлопнув себя по лбу, воскликнул Зорр Горынович.
— Хорошо… Пусть будут и слюни, — чуть не плача, согласилась девушка.
Под утро Альбина опять уснула в объятиях своего новоиспеченного жениха. Зорр опять унёс её на руках прямо в кровать. Зря он так: придётся потом всю жизнь на себе таскать, уж больно она быстро во вкус вошла. Впрочем, это их дело, можно сказать, теперь почти семейное.
Лешайр так и не вернулся.
На печи сопели Петюня с Враххильдорстом.
Мы остались вдвоём. Ядвига Балтазаровна, уже давно называвшая меня внучком Васенькой, вынесла ещё один полный графин и откуда-то из-за угла сотворила кастрюльку горячего грибного супа из настоящих свежих подосиновиков. На моё удивлённое заявление, что на дворе, кажется, стоит месяц май, она ответила, мол, май, конечно, май, а за углом начинается дорога в зиму. Потом долго рассказывала, что избушка её находится в очень удобном месте, в котором якобы пересекаются не только разные времена года, но и выходы в другие миры. Этакий пространственно-временной лабиринт.
— Так что будь осторожен, а то за кустик зайдёшь, а назад вернуться не сможешь. Кстати, во избежание подобных неприятностей для дорогих гостей я устроила в доме теплый туалет. Так что пользуйся на здоровье.
— Унитаз там случайно не бархатный? — усмехнулся я.
— Хочешь обитый бархатом? — тоже улыбнулась она, задумалась, потом моргнула два раза голубым глазом, а тёмный, птичий, на секунду остекленел круглой пуговицей. — Абра… кадабра… пожалуйста. Тебе синий с золотом подойдёт?
— Альбина точно будет в восторге, — сквозь смех выдавил я, всё более впечатляясь этой умопомрачительной бабулей. Она весело подмигнула в ответ, причём обоими глазами по очереди — знай наших!
— Это, позвольте узнать, от чего? — спросил вернувшийся Горынович.
— Не от чего, а от кого. От тебя, конечно — единственного и неповторимого! Ты ж для неё теперь царь и бог, а не какой-нибудь бархатный унитаз. На суше, в облаках и на болоте.
— На суше и в облаках — это точно. Я, кстати, обещал её на спине покатать.
— На чешуйчатой? Так ты ей рассказал о…?!
— А ты сам-то откуда знаешь? Я ж и тебе, вроде, не говорил. Или слава моя впереди меня бежит?
— Ну, вобщем, да. Наслышан я о тебе, можно сказать, заинтригован. Желаю дружить и всё такое прочее, — я смутился.
— Хм! Ты мне тоже приглянулся, хоть и не красна девица. Я тоже желаю, особенно «всё такое прочее», — ухмыльнулся он. — Правда, кое-что мне про тебя непонятно… Ну, да ладно. Путь дальний — в дороге и разберёмся.
— Так значит, вместе?
— А куда от судьбы деться-то? Пойдём, прогуляемся. А пока мы никуда не спешим, поведай-ка мне, дружище, свою быль-небылицу от начала и до конца. Быть в курсе дела — это уже полдела.
Я и поведал. Без лирических отступлений, исключая чувства и переживания, что-то недосказывая и умалчивая, впрочем, не по злобе и не по хитромыслию, а так, для краткости сюжета. По ходу повествования мы допили графин, затем ещё два, доели кастрюлю супа и горку пирожков. Потом я устроил перекур, битву же у избушки лешайра и последующий пожар мы запивали горячим чаем со смородиной.