- О, Ва-ася! - с набитым ртом возликовал он. - А мы тут с бабулей заждались вас… Вы где бродите-то? Уж дней пять прошло - забеспокоились.
Старуха промолчала, лишь сверкнула на нас левым бездонным глазом, взгромождая на стол блестящий самовар.
Враххильдорст между тем покончил с огурцом и, выискав пирожок порумяней, откусил изрядный кусок, полюбопытствовав, что попалась за начинка, засопел от удовольствия, глянул на меня, на улыбавшегося лешайра и проговорил:
- Чего ждёте, любезные? В ногах правды нет. Присоединяйтесь! А бабушка Яга, - он сделал ударение на первом слоге, - сейчас ещё и картошечку принесет. Эх, картошечка у нее… Загляденье. Вернее, объеденье!
- Жив?! - только и выдавил я, обрадованный и сердитый одновременно. - А почему пять дней-то? Ночь да утро и не виделись только.
- Это у вас ночь да утро, а у нас больше. Со слов уважаемой Ядвиги Балтазаровны я понял, что к её дому ведут разные дороги: одни доводят путника за час, другие за пять дней, например, как вас, а по некоторым можно колесить хоть всю жизнь, но так и не выйти на сей благословенный бережок. Вот так-то. Но сколь бы ни плутали путники, время в избушке течёт иначе, чем на тропах, ведущих к ней.
Тем временем на стол был поставлен чугунок с картошкой. К огурцам добавились помидоры, укроп и прочая зелень, квашеная капуста, чеснок, соль в расписной солонке, сливочное масло, завернутое в чистую тряпицу, каравай домашней выпечки и внушительная бутыль явно дореволюционного образца, почти полная полупрозрачной жидкости, с корешками у самого дна, среди которых просматривалась пара здоровенных коричневых тараканов. Появились и рюмки подстать бутыли - такие же древние, но изящные, хрустальные, со сложным вензелем на боку: переплетающиеся буквы «Я» и «Б». Тарелки, как и рюмки, тоже поражали хрупкостью, сложно сочетавшейся с якобы простой деревенской обстановкой.
Старуха, будто прочитав мои мысли, глянула на меня пронзительно, на этот раз голубым, утренним глазом, призадумалась, а потом изрекла:
- Что, молодец, дивишься? Ну-ну, дивись покудова. Многого тебе в жизни ещё не открыто, ну да ничего, ты юноша прыткий да хваткий, наверстаешь быстро.
Она присела рядом на скамью, вытирая мокрые руки о расшитый передник.
- Дай-ка ладонь – гляну, а то Враххильдорст мне про тебя такого наплёл! М-м... Непростой ты парень, теперь и сама вижу.
- И где же это у меня написано? Точно на ладони, а может на лбу? - я протянул ей руку, забыв, что был ярым противником всяческих гаданий.
- Корова не чувствует тяжести своих рогов, - подсказал Ядвиге Балтазаровне лешайр.
- То-то и оно, что не чувствует, - кивнула та. - Пока до человека дойдёт, что ему от жизни надобно, и куда она его ведёт - ах да ох, а жизнь-то уже и тю-тю… кончилась! Была, да вся вышла. Вот незадача! - старуха внимательно посмотрела мне прямо в глаза. - Ты, Василий, знаешь ли, для чего живёшь и чего от своей судьбы хочешь?
- Да он не знает даже, кто он таков на самом деле, - промямлил с набитым ртом за меня дофрест и, опережая моё возмущение, ласково добавил: - Пирожок-то, Васенька, бери – он вкусный!
- Правильно. Как только Василий узнает, кто он таков, так сразу же и поймёт, зачем он живёт на свете, - в дискуссию подключился Илэйш Эшх. Меня, похоже, уже никто больше в расчёт не брал.
Ядвига Балтазаровна, нависнув длинным носом, сосредоточенно изучала мою руку, то, разминая ее с ухватками заправского хирурга, то наоборот - собирала лодочкой, тем самым проявляя многочисленные линии, крестики, звездочки и треугольники, проступавшие на моей ладони.
- Жить буду? - пошутил я, с интересом наблюдая за исследовательскими манипуляциями бабы Яги, хирологические способности которой теперь не вызывали никаких сомнений.
- Будешь, будешь, куды денешься, покудова не помрёшь, - добродушно проворчала она. - А коли смерти боишься, так зачем тогда рождался? Мм?
- Мне кажется, все боятся смерти, кроме, наверное, грудных младенцев, безумцев и стариков, безнадежно пребывающих в маразме.
- А почему ты думаешь, что существует кто-то ещё? - глянув пристально-иронично, она улыбнулась обоими глазами сразу и потрепала меня по плечу. - Ладно, ладно. Конечно же, есть ещё и четвертые - должно же быть у правила исключение, и это исключение - мудрецы, преодолевшие страх, а значит, постигшие жизнь и смерть. Но они уже не принадлежат этому миру. Их душа скачет на коне времени по множеству дорог и без них. Они никогда не умирают, а значит, и не рождаются вовсе. Сама смерть над ними не властна. Они всё - и ничто!