И, вроде бы, всё у него в Лондоне было отлично. Лучше, наверное, и не придумаешь. Лучше, чем он мог мечтать или даже просто подумать. Как-то слишком легко он влился в ту атмосферу английской жизни, о которой раньше мог лишь строить теории. Учеба на отлично, перспектива работы в одной из успешнейших юридических фирм Англии, новые "лучшие" друзья, масса красивых девушек, заменивших ему прежних. И он даже привык к пустому и равнодушному Лондону, встречавшему его каждое утро мрачностью и скукой многолюдных улиц. Ядовитой тоской по тому миру, который он против воли оставил в России.
Он привык и к городской суете, и к поначалу пренебрежительным ухмылкам за спиной и ядовитым замечаниям насчет его английского, и к вызывающим взглядам, прикованным к "еще одному русскому" в Лондоне, и даже к тому привык, чтобы не силиться удержать себя от очередного звонка домой, а просто не звонить. Он запретил себе думать о том, что происходит в той прежней жизни, где он был счастлив. И со временем у него получилось.
Но тянуло его назад, домой, в Москву. К отцу. Он скучал по нему, по Тамаре Ивановне. По ней в первое время скучал особенно остро. В первые дни силился не звонить каждый день, чтобы не показаться слабым и по-девичьи чувствительным. Отключал телефон и допоздна гулял по ночному городу. Вспоминал.
И тогда чувствовал себя будто разорванным на части и выброшенным. Не нужным никому. Даже им.
Это ощущение постоянной ненужности, чуждости, пустоты и серости, поселившееся в его сердце, здесь, в кольце холодных улиц чужого города, особенно сильно горело огнем, вызывая чувство полнейшей безнадежности и тоски в груди. Не только по родине, хотя видит Бог, он нестерпимо скучал по Москве! Но больше - именно по тому, что он там оставил. Разочарование, горькое, как яд, удушающую обиду, боль, острую, как бритва, невыплаканные слезы. Отца. Тамару Ивановну...
Он так и не успел прощаться с ней перед тем, как ее не стало.
И боль, обида, разочарование мгновенно превращались в злость и ненависть. К ней!
Ведь она... Эта девчонка с улицы, беспризорница, эта дикая девочка с черными бесовскими глазами ангела... Какой парадокс... Черт побери!.. Она заняла его место. Она успела всё!
На кладбище, провожая Тамару Ивановну в последний путь, он посочувствовал ей. Он сдался, тоже пал перед ней, поражаясь себе и своим чувствам. Уговаривал себя, что дело лишь в том, что он увидел, как она убивается, как, силясь не заплакать, сдерживает слезы, прикрывает ладошкой рот, и как то и дело косится по сторонам, чтобы никто не заметил этой детской слабости. И он сдался. Не смог устоять.
В тот миг он узнал в ней себя. В тот день, когда он семь лет назад так же, как и она, стоял над могилой матери. Потерянный и забытый, маленький мальчик, выброшенный из привычного мира в суетность и нелогичность мира нового. Рыдающий над своей трагедией, как это делала в роковой день и эта плачущая немыми слезами девочка. И расстояние в тысячи километров, разделявшее их, сократилось до одного шага.
Жалость. Вот что это было. Ему стало жаль ее. Банально - жаль.
Ту, которую жалеть было нельзя. Ту, которая отняла у него все. Ту, которая стала частью того мира, в котором жил когда-то он. Ту, которая встала между ним и этим миром непроходимой стеной, которую он так и не смог перешагнуть. И не сможет никогда.
Её он вспоминал так же часто, как и отца. Возможно, даже чаще. Все его мысли кружащимся роем жгли мозг, вынуждая вспоминать ту, которая отняла у него все. Но не вспоминать ее, как он не пытался, было невозможно, потому что все, что теперь его окружало, напоминало ему о том, чего он лишился. А виной этому была именно она.
Он справлялся. Он был почти уверен, что сможет с этим жить. Привыкнуть окончательно, перевернуть свой прежний мир и начать жить сначала. Дружить с новыми людьми и уговаривать себя, что они ничем не отличаются от старых, мчаться по ночным лондонским улицам и уверять себя в том, что рассветы на Темзе ему нравятся больше, чем закаты на Москве-реке, разговаривать на английском и считать его своим вторым родным языком. День за днем надевать на лицо серую маску невозмутимости и спокойствия и верить в то, что она является его истинным "я". Превращаться в того, кем он не был на самом деле. И верить в ту правду, которую сам для себя придумал.
Но он не мог измениться окончательно. Ему нужно было увериться в том, что пути назад уже нет.
И это лето стало особенным для него. Антон знал, что это так. Не мог объяснить, но чувствовал, что именно это лето станет роковым. Последним?.. Да, последним! Из-за того, что, как раньше, уже не будет никогда. Что-то изменится, безвозвратно, кардинально, молниеносно. Или изменится он сам?.. Перевернет свой устоявшийся маленький мирок с ног на голову для того, чтобы выжить?! Чтобы защититься?.. Чтобы не опустить руки и не сдаваться, никогда больше?..
Да, он знал, он чувствовал... Лондон ли изменит его, или сам он изменится, повернув свое восприятие на сто восемьдесят градусов, но той стабильности, монотонности и прежнего спокойствия уже не будет.
И Антона прежнего тоже не будет. Уже после этого лета.
Не потому ли он так стремительно покинул Лондон? Кинул все необходимое в заранее подготовленную дорожную сумку и бросился в аэропорт? Без предупреждения нагрянул домой и, отвечая на обеспокоенные вопросы отца и друзей, лишь улыбался, так же, как и прежде, заставляя себя пережить этот смех еще раз. В последний раз. И за эти мгновения он, казалось, мог продать душу дьяволу.
В Москве, несмотря на присутствие тех, кого он видеть отчаянно не хотел, дышалось легко и свободно. Сердце иначе билось в груди, отголосками старых ран и обид отдаваясь в висках уже с меньшей силой, чем прежде, замирало дыхание, вызывая стремительную щекочущую боль в переносице, когда он, выглядывая из окон машины, втягивал в себя пропитанный парами московский воздух. И картинки перед глазами. Той, былой жизни, когда он еще был счастлив. А сейчас?.. Он ощущал всё это в последний раз. И хотелось плакать, рыдать от чувства все нарастающей безысходности вместе с приближающимся августом.
Боль в груди, казалось, затянувшаяся и превратившаяся в шрам, оказалась зияющей нарывом дырой.
Болело сердце, болела душа... И нельзя было унять эту боль.
Да, его не обязывали, больше не обязывали любить или ненавидеть, и он превратился в равнодушного наблюдателя той жизни, что была вокруг него. Отец, на которого он не мог смотреть без улыбки на лице. Эта девчонка, ее он всегда провожал хлестким взглядом с ожесточением в глазах. Эта посторонняя женщина, новая экономка отца, он даже не запомнил, как ее звали, потому что не считал это нужным. Новому Антону не требовалось запоминать такие детали.
Она, в отличие от Тамары Ивановны, не жила в их доме. Приходила несколько раз в неделю, убиралась, готовила еду и оставалась на ночь лишь в исключительных случаях. Она не стала членом их семьи, как это сделала много лет назад Тамара Ивановна. И не врывалась в их уют, как это сделала девчонка, находящаяся под опекой профессора Вересова. Она просто выполняла свою работу, не претендуя на что-то большее.
По крайней мере, до некоторого времени Антону так и казалось, пока не произошло одно событие.
Однажды, когда молодой человек собирался уходить к друзьям, она остановила его у самых дверей.
- Антон?
Он оглянулся и, удивленно вскинув брови, посмотрел на нее.
Он раньше не обращался внимания на то, как она выглядит, а сейчас ему отчего-то не понравилась и ее не такая уж и выразительная полнота, и сведенные к переносице темные брови, и цепкий холодный взгляд, и даже то, как она скрестила руки на животе, поглаживая большим пальцем запястья, ему не понравилось.
Внутренне вздрогнув, парень уставился на нее, пожалев, что ни отца, ни его подопечной нет дома.
- Знаете, Антон, - громко начала она, приподнимая подбородок, - это, возможно, не мое дело, но я считаю своим долгом предупредить вас.