— Клопы?
— А вы что, не знаете? Прошлым летом снимаю с полки какой-то старый ребячий учебник, а там их…
Автонома Панфилыча позвала настойчиво Туся:
— Папа! Мама зовет!
— Не дадут умным людям поговорить! — посетовал Пшенкин всерьез, одернул рубаху, застегнул пуговицы и поспешил в дом.
На крыльцо вышла Туся, улыбаясь смущенно, почти виновато. Сказала:
— Я ваш разговор с отцом слышала… Мне, его дочери, за него стыдно!
— Не стыдитесь…
— Я случай с этой книгой не помню. Наверно, была совсем еще маленькая… Вы очень огорчены, Олег Петрович? Идемте — развеемся. Давайте сегодня на пруд? А то все река да река…
Они покинули двор. За оградой, в горячей пыли, копошились цыплята. У поленницы дров, в тени, распласталась свинья, сморенная духотой.
Уже несколько дней стояла пронзительно ясная, сухая погода.
— А бор такой тихий, счастливый, — сказала Туся. — Если закрыть глаза, то будто его и нет. Ни одна хвоинка на ветках не шевельнется!
— Не насмотрюсь я на эти кедры! Так давно их не видел — просто соскучился! — отозвался Карамышев. — Особенно кедры нравятся мне, когда разгуляется ветер. Обычный лес так не шумит. Вы замечали?
— Может быть… Я как-то не обращала на это внимания… А вы, Олег Петрович, видели у нас в доме картину на правой стене, как войдешь? — затаенно спросила Туся.
— Не только видел, но и прочувствовал… Высоченные кедры с замшелыми корневищами… Мрак… Глубина лесной чащи… Вершины деревьев держат на себе холодное, мглистое небо… Я долго ее рассматривал. Кисть настоящего мастера… Мглистый закат, ощущение огромности и доброты кедрового бора, его первозданности… По-моему, сильно, талантливо передано!
Говоря это, Карамышев наблюдал за лицом Туси. Оно отзывалось на каждое его слово — то омрачалось до скорби, то загоралось искренней радостью.
— Сергей Александрович Соснин подарил мне эту картину незадолго до нашей размолвки, — продолжала она, вздохнув.
Туся остановилась.
— Свернем вот туда, на пригорок. Там молодой чистый кедрач. Сергей Александрович так любил кедры, имено эти — наши вот, петушковские! Какие гравюры есть у него! «Музыка солнца» — это рассвет в тайге. Или «Песнь глухаря»»… Друзья его признавали за ним мастерство. У него о нефтяниках много гравюр и картин, о геологах…
— Вы сказали: признавали в нем мастерство. Почему «признавали»? И признают?
— Да-да! Он жив и, надеюсь, здоров. Только так мы теперь далеко друг от друга, что для меня одно прошлое в утешение осталось…
Они огибали пруд. Над бором низко тянул самолет на посадку, обгоняя белые, чистые облака. Воздух вдали струился и мрел. В застойной воде пруда с гиканьем бултыхались мальчишки, оседлав большое бревно. Зеленая ряска, разорванная их гибкими, смуглыми от загара телами, колыхалась на поднятой ряби, прибиваясь к глинистым берегам.
В бор и из бора шли люди, веселые, праздничные. Пестрели яркие платья в сочной зелени трав. Слышалось вжиканье кос на клеверах по полянам.
Отрадно было душе в этом мире добра и покоя. Природа щедро отдавала здесь всем свою благодать…
5
В ненастный сентябрьский вечер к воротам пшенкинского дома подошел интеллигентного вида мужчина, мокрый до нитки от прошумевшего только что ливня. У путника за спиной был тяжелый рюкзак, почти пригибавший его к земле. В руках он держал суковатую палку, на которую опирался, как на посох. Длинные волосы, темные, с проседью, выбивались из-под берета, а по щекам и острому подбородку катился пот.
— Нельзя ли у вас остановиться на ночку? — приветливо улыбаясь, спросил путник, подойдя к дому лесника, заметив его у ворот и признав в нем хозяина. Вокруг на тот час никого больше не было. — Я иду в город, но сегодня мне вряд ли осилить остаток пути.
— Тут рядом автобус, такси. Тридцать минут — и в городе! — резонно заметил Пшенкин, не отрывая цепкого взгляда от подошедшего.
«Можно и так, — отвечал ему с прежней любезностью путник, — но пять дней тому, как я вышел из города пешим, и пешим хочу туда возвратиться. Люблю ходить для здоровья и пользы дела».
Автоном Панфилыч насмешливо поджал губы.
«Турист?»
«Не совсем… Я художник». — И он назвал свое полное имя.
«Ну и чудак вы! — засуетился Пшенкин. — Так бы сразу и говорили. Слышали мы про вас, видели, знаем! — стал врать Автоном Панфилыч напропалую. — Снимайте рюкзак… Оп-па!.. Я баню топлю, есть обсушиться где. Заходите! Будьте гостем…»
«Ты с кем это там? — послышался голос Фелисаты Григорьевны. — Опять просители-посетители?»