«Свой человек припожаловал! Принимай, хозяйка!» — раскатисто возвестил Пшенкин.
Соснин, приведенный в просторный предбанник, уже стягивал с себя мокрую одежду, развешивал ее по гвоздям на просушку. Пшенкин принес ему на ноги головки от валенок.
«Далече ходили? И сколько прошли за пять-то дней? — поинтересовался хозяин, всматриваясь в лицо Сергея Александровича совсем другими глазами. — Места тут у нас живописуемые!»
«Я ходил по старинным селам, наброски делал. Люди… Дома… Детали быта… Старинное надо успеть захватить, а то — исчезнет бесследно! Был у истока вашей речушки. До чего же она там красива, вверху! Из скальных пород бьют ключи. А в омутах есть даже хариусы! Вот никогда б не подумал…»
«Ишь ты! — облизнул губы Пшенкин. — Ха-ариусы! Я сам давно туда собираюсь, да дела не пускают. Когда нашему брату разгуливать-то? Хариус — чистая рыба, я слышал о ней. А мы тут по затхлым озерьям давим гольянов корчажками да карасишек мелких. Ничего! В сковородку наложишь, яйцом зальешь, изжаришь — вкуснятина тоже! Схрумкаешь сладко, с косточками…»
После бани Автоном Панфилыч привел Соснина в горницу. От яркого света хозяин и гость сощурились. Пшенкин окинул взглядом художника.
«А мои-то обрезки вам не только что по ноге, но и к лицу! — И рассыпался смехом. — Пимы — обутки леснические!»
Сергей Александрович рассупонил рюкзак, стал вынимать копченые охотничьи колбаски, сухари и тушенку.
Все это легло на стол, где уж шумел, посапывал самовар, поставленный Фелисатой Григорьевной.
«С таким провиантом чего ж не пустить на ночлег», — изрек Автоном Панфилыч, когда Соснин достал из подсумка емкую фляжку, побултыхал ее в воздухе.
«Аварийный запас на случай простуды, тоски и всяких других неприятностей, — сказал путешественник. — Я старый бродяга и горьким опытом, как говорится, научен. Налегке да с одним сухарем по тайге не хожу».
«У нас сын с ночевкой на рыбалку поехал с другом, так тоже его собирали как на позицию, — отозвалась Фелисата Григорьевна, унося лишний харч со стола. — А добычи не жди. Одно баловство с этой ихней рыбалкой. Назад притащат пустые сумки».
С занятий вернулась из города Туся. Она могла бы остаться в общежитии, но ей в этот день так захотелось домой… Привычная к тому, что в доме у них всегда гости, Туся, увидев Соснина здесь, да еще в такой походной одежде, была, что называется, крайне удивлена. Не в пример отцу, ей нечего было привирать, что она «читала в газетах» о художнике Соснине, «смотрела» его картины на выставках. Случай уже давно свел ее с ним, а родители об этом не знали. Она ничего им не говорила, да и не собиралась…
Переступив порог, Туся несмело замерла с портфелем в руке… Сергей Александрович смотрел на нее мягкими внимательными глазами — припоминал, должно быть, где он встречал эту девушку. А встреча была у них два года тому назад. Она о ней — помнила. Он же, наверно, забыл… Взгляд его как бы таял на смущенном, растерянном лице Туси.
«Он в нашем доме! Сидит за столом! Что это значит? Я не во сне?..»
Туся могла поклясться, что Сергей Александрович прежде у них никогда не бывал, его здесь просто не знали и даже речей о нем не вели.
О том, что она познакомилась однажды с известным сибирским художником (на его последней выставке), Туся предусмотрительно умолчала, но не потому, что родители могли подумать о своей дочери плохо. Ее тянуло к этому человеку. Она начала предугадывать те отношения, которые между ними могут возникнуть… Но тут-то, на этой мысли, Туся Пшенкина спотыкалась, в сердце вползал страх. Ей пошел девятнадцатый год. А ему? Так много таилось суровости в его возрасте, что-она обмирала, мороз пробегал по коже…
Но страх пропадал, когда она появлялась в городе, торопилась на лекции и вдруг… неожиданно замечала его! Или он шел задумчиво, тихо по улице. Или садился в троллейбус. Или, стоя в сторонке, смотрел на проходящих мимо людей. Он что-то (она понимала) искал в толпе и находил для себя нужное, а она торопилась запомнить его напряженный взгляд, его сжатые губы. Черты дорогого лица таили в себе нежность, ласку, добро, которые ей так были нужны!
Когда выпадал в жизни Туси Пшенкиной счастливый момент видеть художника Соснина хоть издалека, она обо всем забывала, перед ней исчезали все предостережения, вся недопустимость их будущих отношений. Стесняться, бояться уже было некого, нечего…
Сейчас она продолжала стоять у порога. Мать с отцом переглядывались, ибо невольно возникшая пауза слишком затягивалась… Кровь стучала в висках, а горло ей словно кто-то сжимал холодными, скользкими пальцами.