ВЛАДИСЛАВ МИСЕВИЧ: Нам, «Беларуским песнярам», в филармонии дали комнату рядом с комнатой Володи. И поэтому всё, что проходило там, в этой комнате — кого набирал, кто приходил, как они там что-то делали, — мы всё видели. Видели и в каком состоянии кто приходит, кто уходит. Убеждались лишний раз: уйдя, мы поступили правильно, ничего там не меняется. То, что мы хотели изменить, ничего там не поменялось. К сожалению, что я сказал, всё сбылось. К сожалениб.
ИГОРЬ СВЕЧКИН: Мулявин был художественный руководитель тире директор. Я — заместитель директора по концертно-гастрольной деятельности: как бы помощник Мулявина, будем говорить так, правая рука его. И вот Олег Молчан и Владимир Мулявин начали набирать новый состав. Пришёл Вадик Косенко, Скорожонок Валера из Вилейки приехал.
ВАДИМ КОСЕНКО: Я работал 10 лет в оркестре под руководством народного артиста Финберга. Но бывает «кризис жанра». Когда предложили идти в ансамбль, я без колебаний согласился, потому что любил эту музыку и слушал с детства ансамбль «Песняры».
ВАЛЕРИЙ СКОРОЖОНОК: Когда случилась эта передряга, и старые ребята отошли от него, и он набирал новый коллектив, то про меня вспомнили, вызвали. Он зашёл и сразу: «“Пущу” поёшь?» Я говорю: «Пою». «В родной тональности?» «В родной». Он сел, саккомпанировал один куплет. «Всё. Работаешь».
ИГОРЬ СВЕЧКИН: Та молодёжь в Государственном ансамбле — кроме Скорожонка с ним никто не работал. Шарапов пришёл потом, когда уже Мулявин попал в автокатастрофу.
ВЯЧЕСЛАВ ШАРАПОВ: Я, провинциал гомельский, приехал показать свои песни. Честно говоря, испытал шок, потому что в таком состоянии находилась студия «Песняров», что касалось порядка! «Золотой диск», который был когда-то выпущен на фирме «Мелодия», валялся в углу запылённый, где-то в районе урны. Всё было, скажем так, очень неухоженно. Наверное, корни этого равнодушия кроются не только в той ситуации, которая сложилась в «Песнярах». Скорее всего, в том, что Владимиру Георгиевичу на тот момент было это мало интересно как человеку, который пережил колоссальное бремя славы, совершенно искренней человеческой любви, который «перестрадал» себя в музыке и, наверное, понял в ней всё, что можно было понять. Он понял, наверное, и жизнь эту до такой степени, что она его перестала интересовать в бытовом утилитарном смысле.
МИХАИЛ ФИНБЕРГ: Я думаю, он мог спокойно работать один, и вообще ни о чём не думать, и всегда быть состоятельным человеком. Но он не мог бросить коллектив, потому что он прожил с этим ансамблем, он «мыслил» ансамблем. Он не просто играл в ансамбле, он мыслил так. У него композиторское чутьё строилось на базе ансамбля. И думаю, что это ему помогало в его сочинительстве.
«Помогало» — да, прежде. Но в хронологии жизни и творчества Мулявина, начиная с 1996 года, нет ни одного упоминания не только о крупной работе, но даже просто о новой песне или хотя бы обработке.
ВАДИМ КОСЕНКО: Мне обидно: хотелось быть в коллективе в его расцвете, приложить больше усилий и с моей стороны. А люди уважаемые ушли: Дайнеко, Пеня.
АНАТОЛИЙ КАШЕПАРОВ: «Песняров» сегодня нет. Мы, шестеро вокалистов, пели, как один: тут горловой звук, тут носовой. Сейчас поют — кто как умеет. Шесть коллективов — но нет «Песняров»! Были и нет.
ГЕННАДИЙ СТАРИКОВ: Традиция передалась! Жалко только, что уровня нет того.
ВЛАДИМИР ТКАЧЕНКО: Набрали новых, но нет связи. Нет ни одного человека, который мог бы напрямую профессионально передать: что было и что стало. Впечатление обо всех, что это коллективы, которые воссоздают песни на основе наших записей, которые не общались «живьём» с Мулявиным, почти не общались.
ВЯЧЕСЛАВ ШАРАПОВ: Конечно, нельзя было назвать их командой единомышленников. Это был коллектив достаточно разобщённый. Приходилось начинать всё с нуля, заново, сызнова. Остался один Мулявин, узнаваемый всеми, любимый. А вокруг него такой маленький курятничек, который стоит и просто подпевает лидеру.
ГОЛОС В. МУЛЯВИНА: «Ставлю большие задачи перед молодёжью. В течение 3-4 лет ребята выросли. Моя задача: чтобы они не остановились. А любят меня — не любят — меня абсолютно не волнует. Мотому что есть такие задачи, которые пришли мне откуда-то, сверху подсказано».
ГЕННАДИЙ СТАРИКОВ: Он чувствовал мощь и силу, чувствовал миссию свою — вот, что он чувствовал! И эта великая сила, не зависящая от его ума и его воли, эта миссия пришла к нему свыше.
ВЯЧЕСЛАВ ШАРАПОВ: Для того, чтобы понять его полностью, нужно пройти такой же путь. А для того, чтобы пройти такой же путь, надо быть Мулявиным. Поэтому людям сейчас трудно объяснить: почему наступает момент, когда человек либо уходит в монастырь, либо отрешается, как это произошло с Владимиром Георгиевичем.