– Это верно. Мне ребята на курсе рассказывали. У нас там и оперативники из ментов, и оперы из ФСБ, и из прокуратуры.
Мы выпили по чашечке, съели по два пирожка. Хотела один, но не сдержалась. И Алька пристала ко мне, чтобы я подравняла ей прическу. Она села в кресло, которое я всегда использовала для этих целей. Я провела гребенкой по ее волосам, пригладила челочку.
– Ну, как всегда?
– Ну да. Много снимать не надо, подровняй, да и по бокам чуть сними. Знаешь, Верунчик, я там на Кипре дважды ходила в местные парикмахерские. Скажу тебе без лести, ты лучше делаешь. Светка там просто выла без тебя. Жаловалась, что платит бешеные деньги, а по сравнению с Верунчиком им лишь лошадей стричь или коз.
– Кстати, она еще замуж не вышла?
– Почти уже. А что – ей просто. У нее мать с ребенком останется. А когда замуж выйдет, там видно будет. Надо будет, и парня к себе привезет. Детей не будут задерживать, не такие уж наши дубаки. Кстати Новиков меня спрашивал о Светке, когда, мол, у нее отпуск заканчивается.
– Ну а ты?
– Ответила, что не знаю. Она – генеральный директор, она сама решает эти вопросы. Но они почему-то знали, что мы все были в одном отеле. Спрашивали так уверено, что я побоялась ответить, что не знаю, где она отдыхает. Зачем напрасно лапшу на уши вешать?
– А Чайка моей прической была довольна? Я ее тоже однажды уговорила.
– Слушай, просто в восторге. Когда ты улетела, говорит, как же я без нее. Удивлялась, откуда это у тебя.
– Не может быть. Правда, довольна?
– Я тебе что, лапшу вешаю? Я ей сказала, что ты закончила какой-то там колледж искусств, точно, говорю, не знаю какой.
– Она поверила?
– А чтобы ей не поверить, чудная ты, Верунчик. Прическа великолепная, чего бы ей не поверить. Только спросила, почему ты в генеральные пошла. Могла бы и салон открыть. Ну я не стала ей объяснять что, как и почему. Говорю, что так карты легли. Она даже так задумчиво произнесла: «Кто же тебя рекомендовал, не Лобов ли?»
– Думаешь, у нее подозрения возникли, в связи с нашей поездкой в Лондон и моим скорым отлетом?
– Не знаю. Но спросила, не случилось ли у тебя что-нибудь с Лобовым. Кстати, а этот гад не пытался с тобой связаться?
– Не пытался. Звонить боится. А как еще свяжешься? Я так боюсь, что он вспомнит про свой пьяный бред.
– Верунчик, я вот думала по этому поводу и пришла к выводу, что тебе опасаться нечего. Вот слушай. Даже если он вспомнит, что рассказывал тебе про желание хозяина, чтобы тульский мужик замолчал. Первое – он никогда никому не скажет, что он тебе проговорился. Это ему крайне невыгодно самому. Второе – по поводу своей судьбы он уверен, что его никогда не выдадут. И твои показания против него не имеют особого значения. А против хозяина имеют, поскольку хозяин в России. И третье – он, я думаю, совершенно уверен, что ты никогда никому ничего не скажешь. Ты даже ему не призналась, что узнала его. Хотя он понял, что ты его узнала, невозможно не понять. И он эту твердость оценил. Мне кажется, очень оценил.
– Он так меня умолял, чтобы я признала, что я – это тот самый полуночный менеджер, что я уже была готова сдаться и разреветься. И прочее. Он даже кричал – ты оскорбляешь мой разум.
– Вот сволочь.
– Но я, помня твои слова – никогда, ни за что, и никому, держалась. А потом уже и саму охватила злость – пусть хоть убивает – не признаюсь. Хотя я, откровенно говоря, не верила, что он решится применить насилие. А в случае чего решила биться до последнего дыхания – я все-таки девочка не слабая.
– Он, наверное, тоже помнил об этом – по тому греку.
– Я заперлась в ванной комнате, а он вопит под дверьми. Потом все тише, тише, а затем и почти миролюбиво начал говорить, чтобы я открыла. А я молчу. И тогда он вдруг заговорил – ну не ты, не ты. Ну открой же. Я ошибся. Не бойся.
– Так и говорил – не ты? Ошибся?
– Ну да.
– А чего ты молчала? Мне ни слова. Там, на Кипре.
– А ты и не спрашивала. Ну, я вышла. Он стоит в коридоре. Я иду мимо него, ко всему готовая. И вдруг, как-то чисто по-бабьи, ляпнула: «Дурак с деньгами». Он как начал хохотать. Сел на корточки и хохочет. А потом пожелал мне удачи и пошел в Лондонский суд. Ему еще утром звонил адвокат.
– У нас был курс по виктимологии. Это наука о поведении жертвы, когда совершается преступление. Часто жертва сама провоцирует преступника. А особенно вот такая ситуация между мужчиной и женщиной. Так вот, я думаю, ты действовала совершенно правильно. Во-первых, ты не старалась его самого унизить, обвинить в чем-то. Ты просто стояла на своем, защищала себя. Свое достоинство. Вопреки всему. И он гад это понял. И еще. Твое упрямство говорило о том, что ты никогда, никому на это не пожалуешься. Никогда, никому. И как умный мужик он принял решение – пусть будет так. В конце концов, у меня это каприз – признайся и все. А у нее это жизнь.