Алька с насмешкой уставилась на парня.
– Думать надо, студент.
Я посмотрела на портрет и вдруг мне показалось, что он стал серым, потемнел, и выражение лица на портрете стало носить характер очевидной угрозы. Я даже слегка испугалась, неприятно как-то стало. И я невольно вскрикнула:
– Смотрите, смотрите, лицо каким стало!
И указываю на портрет. Все расступились и уставились на лицо на плакате. Раздались возгласы:
– В чем дело? А в чем дело?
– Лицо стало серым, будто из преисподней, – говорю я.
– Точно, – подтвердила Алька. – Как из преисподней.
Девушка в испуге посмотрела на портрет и вдруг бросила его на асфальт. У меня мурашки побежали по телу. Вдруг Алька берет меня за руку.
– Линяем, подруга, быстро, пока не начались волнения.
И мы пошли от этой группы в сторону переулка, где стоял Алькин «опель».
– Ты что так рванула?
– Да они сейчас такое бы нам устроили, ты что, не понимаешь?
– Но портрет на плакате, правда, посерел. Или это освещение как-то. Но, правда, показалось. И девчонка испугалась и бросила портрет, будто обожглась.
– Какое это имеет значение? Может и так. Но нас точно побили бы.
Мы свернули в переулок. И вдруг я заметила, что за нами идут двое: тот, что спорил с Алькой и еще парень. Я сказала об этом Альке.
– Я их давно заметила.
– И что делать?
– Посмотрим, – говорит Алька. – Ну что я тебе говорила? Быстрее линять надо. Но их всего двое, а у меня с собой Дятла подарок. Все-таки оборонка хорошие вещи умеет делать, когда платят. Если возникнет конфликт, ты не принимай меры. А то от твоего удара не сразу опомнишься, да и шуму много.
Они догнали нас недалеко от автомашины. И было очевидно теперь, что они не просто так идут.
– Извините нас, – говорят, догоняя. – А не могли бы мы посмотреть еще раз ваше удостоверение журналиста.
– Второй раз не показываем, – говорит Алька. – Внимательнее нужно было быть. Да и кто вы такие, чтобы проверять наши полномочия?
– Нет, вы все-таки подождите, – настаивал парень. И так как мы не останавливались, он пытался взять Альку за руку. Второй парень вел себя не так уверенно, даже застенчиво. Алька тут же вскипела – остановилась и, глядя на парня, произнесла:
– Тебе что нужно, сопляк?
– Вы же не журналисты. Это провокация.
– Ты лучше скажи, студент почем нынче тридцать серебренников. Вы же из университета, где ректором второй Христос, у которого руки в крови.
– Я так и знал, что они не журналисты, – сказал этот парень второму.
– А какое это имеет теперь значение, если вы сказали все, что хотели сказать. И давайте расстанемся мирно. Ваше приставание носит характер правонарушения. Вот вы взяли меня за руку, пытались остановить – это мелкое хулиганство, а подумать, так и попытка к изнасилованию. Прессу читаешь, студент? Так, мирно расстанемся, или начнем военные действия? И Алька смотрит на него, как пантера перед прыжком. И студенты струсили.
– Пойдем, пойдем, – говорит второй и тянет приятеля за руку. Тот как бы нехотя, вроде сопротивляясь, пошел за товарищем, поминутно оглядываясь.
– Ну зачем ты с ними так? Вдруг среди них стукачи от нашего олигарха?
– Думаю, даже наверняка есть. И они мне должны быть благодарны за это разъяснение. Но я думаю, что они снимут этот плакат.
– Почему? – удивилась я.
– Мы их действительно напугали. А вообще-то все, что они делают, они делают не для наших людей. А для западных журналистов. А тем – чем звонче, тем круче. Они кричат, что наш хозяин узник совести. Разве может быть ворюга узником совести? Он что, Махатма Ганди или Мандела? Он ворюга. И когда наши демократы подхватывают это за ними, а иногда бегут впереди, меня это бесит. Как нужно не уважать свою страну, чтобы ворюгу считать Христом. Но он ведь не только ворюга, он еще и убийца.
– Ты что, Алька? Его в этом даже не обвиняют. За все убийства несет ответственность наш Дятел.
– Дятел, конечно, непосредственный организатор. Но мы же знаем, да и вся Россия понимает, что не может начальник безопасности что-то делать помимо воли и одобрения хозяина. Такого в любых структурах, основанных на прямом подчинении, не может быть. Просто не может быть. Это все равно, что товарищ Сталин не знал, что делают товарищи Ежов и Берия. Ведь это не морду набить конкуренту. Это убить и его и жену. Я говорю про тульских. Как еще дети в живых остались? Совершенно очевидно, что это сделано по приказу.
– Но Дятел молчит.
– Точно молчит, иначе уже был бы шум на весь мир. Но ведь есть косвенные доказательства. Я сужу по тому, что появляется в печати.
– Какие?
– Вот ты не специалист, но смотришь кино, сериалы, особенно голливудские фильмы. Вот что является почти основным доказательством в этих делах, особенно голливудских?