Конечно, я сразу узнала письмо Тэди. Но внимательно стала смотреть его еще раз. Тэди, наверное, чтобы доказать серьезность своих намерений, выдал им заверенную копию.
– Вы узнаете подпись президента НК? И что вы теперь скажете?
– Скажу, что не получала. И сядьте, пожалуйста, на свой стульчик. Ну а копия, даже заверенная, не имеет никакой юридической силы.
Очкастый направился к стулу, но тут вскочил второй в очевидном расстройстве. И они оба передо мной, и оба крайне возбуждены.
– Вы нам голову не морочьте, – повысил тон Волков.
– Садитесь оба. Или я сейчас включаю сирену охраны. И проверят, что у вас за письма, которыми вы пытаетесь шантажировать генерального директора.
Очкастый стал успокаивать Волкова, и они оба уселись на стулья.
– Вот что. Я еще раз повторяю, что это письмо я не получала. А теперь слушайте внимательнее. Я являюсь генеральным директором фирмы. И не обязана выполнять письма и любые другие указания руководства НК. Не обязана. Понимаете. Вы же не первый месяц в бизнесе.
– Но был заведен порядок. Он же президент, – шипит очкастый.
– Ранее, если бы это письмо подписал хозяин, я бы его выполнила, согласовав все с соответствующими службами. Но хозяин в Тишине, а Сэм Тэди всего лишь менеджер НК. Вам понятно? И еще. Это счастье, что я не видела этого письма и оно не в ЦБК. Потому что генеральная прокуратура изъяла всю документацию фирмы и указала нам, какой должен быть порядок, если мы хотим остаться в этих кабинетах, а не переместиться к нашему шефу в Тишину. Мы сейчас проводим больше времени в прокуратуре, а не на рабочем месте.
– Но нам дали в Лондоне гарантии уже в период следствия. У нас расходы, вы поймите, – говорит Волков уже угрожающе. – Не делайте вид, что вам это неизвестно. Обязательства следует выполнять.
– По поводу этого письма, если оно действительно было, меня следствие еще не допрашивало. Надо молиться, чтобы его не было. А вот если будут угрозы, обязали немедленно им сообщать. У нас такое уже было с другими фирмами. Некоторые уже арестованы. Вы прессу читаете, телевидение смотрите?
В течении этой тирады я говорила таким тоном, что сама себе понравилась.
– Будем продолжать, или мирно расстанемся? На вид вы опытные люди. Неужели вам что-то надо объяснять, если основные вопросы уже решает генеральная прокуратура. Хозяин – умный человек. Но вот не понял, что такое власть, и сидит. Грубость вашу извиняю, учитывая ваше финансовое положение. Разговор на этом закончен.
– Извините, – сухо сказал Сурков.
Они встали, и, попрощавшись, вышли как вошли –почти одновременно. За ними дверь еще не закрылась, как входит Алька.
– Ну, вижу, вижу.
– А как ты здесь мгновенно оказалась?
– Стреляли, однако.
Мы с ней дружно рассмеялись.
– Я опасаюсь, а не придумают они какую-нибудь пакость? От этих вышедших из тайги всего можно ожидать.
– Сейчас не посмеют. Все документы в Прокуратуре. У нас серьезное прикрытие. Кому захочется рисковать? Хотя видно – они привычны к разборкам.
– Знаешь, по-моему, они сейчас помчатся в Лондон, к Тэди. Очень решительно они настроены и туманно, но упорно, говорили про обещания и обязательства. Да и Тэди, когда я с ним разговаривала, видно было, что озабочен.
– А пусть потрясут спесивых британцев. Я до сих пор считаю, что ты допустила большую ошибку, что не потребовала с Тэди компенсацию. Это было бы справедливо. Нам с тобой обещали по пятьдесят тысяч вознаграждения, когда все закончится, причем, не уточняя, чем закончится. Конечно, они имеют в виду – благополучно для хозяина. О нашей судьбе вообще речь не идет. Нас не увольняют, потому что боятся, потому что знают, что нам есть что сказать. Так что рассчитывать на вознаграждение не приходится. Как мое заключение?
– Ну права, права, чего пристала? Что нам ничего не обломится сейчас очевидно.
– Наконец-то до нее дошло. А тогда чего с этим Тэди церемонишься?
– Не могу я, да и не умею.
– Веруньчик, знаешь, почему я тебя люблю? И даже иногда жалею, что я не лесбиянка.
– Ты еще чего-нибудь придумай. Не хватало еще в лесбиянки со страху податься.
– Ты органически привлекательная женщина. На тебя смотришь, и сердце радуется. Тебя мерзости, через которые мы прошли, будто и не коснулись.
– Говоришь, не коснулись? Да я при каждом вызове, при каждом звонке дрожу от страха. Состарилась за это время лет на двадцать. Про нервные клетки, которые не восстанавливаются – молчу.
– По тебе совершено незаметно. Я серьезно говорю. А вот я стала злой. Правда. Конечно, стараюсь этого не показывать, а вот внутри все кипит. В какую помойку кинули нас эти либералы! От каждого можно ожидать невероятных пакостей. Я уже про наших подонков молчу. А вспомни, что сказал про этого урода Алексеева, Бажов. Он не возмутился, не потрясал руками, не проклинал, хотя ему, опытному человеку, было все понятно. Он сказал: «На пенсию зарабатывает, старый черт». И в этом такая безнадежность. Я просто мечтаю, когда вернутся времена ЧК. Не чубайсовское, а настоящее, с товарищем Феликсом Эдмундовичем. Вот я бы прошлась по нашей воровской сволочи. С моим глубоким и искренним удовольствием.