– Ну ладно, в чем-то ты прав, – говорю я. – Но ведь все началось с твоего Шныря. Когда на его глупость Вероника так бурно возмутилась, И тоже начала думать и соображать, хотя и не юрист.
– Шнырь дурак, – вздохнул Деревянченко. – Но все-таки все началось с Астаховой.
– Но и ее можно понять. И других. Она не хочет сидеть в Матросской Тишине. Они как увидели, что взяли Макаровского, а затем и других генеральных, так стали думать. Следствие очень неплохо рассчитало этот удар. Смотрите и думайте, уважаемые генеральные.
– А я разве не понимаю, что это ее право защищаться. Я же говорю, я ее уважаю. Вот она заканчивает в этом году последний курс. Так я ее сразу же, без практики взял бы в бюро. Но на войне, как на войне. Иначе не будет результата.
Все вдруг как-то притихли и замолчали. Деревянченко с удивлением посмотрел на нас и говорит:
– Да вы меня не поняли, вижу. Я не призываю к варварским методам. Да и поздно уже что-то делать, сейчас не она одна. А мы не в Голливуде. Да и наше законодательство отличается в части доказательств от американского. У нас убрать свидетеля, рокового, показания которого уже зафиксированы, не значит развалить дело. Есть показания других генеральных, а показания отсутствующего по уважительным причинам, огласят. Вы что, я даже и не думал, что так можно понять. Просто жалуюсь. Ну а сделать можно следующее – я их утоплю в суде. Я их там так разделаю, что они у меня сами сядут, а ваш хозяин выйдет.
– Мы, в общем, так и думали, – говорит Лобов, усмехаясь, и поглядывая на меня. – Давай, разваливай. Только мы тебя об одном просим, Петр Данилыч. Я не знаю, как там в нашем суде. Но смотрю вот голливудские фильмы и вижу, как адвокат прохаживается по залу перед судом и присяжными, как на подиуме, и подходит для того чтобы задать вопрос к свидетелю или подсудимому. Так вот, исходя из опыта общения с нашими девочками, мы тебе не советуем подходить к ним близко. Тем более, если ты собираешься их топить. Ну, ты сам все видел.
Мы невольно начали смеяться.
– Видел, видел, – смеется и Деревянченко. – Знаете, я без личных обид, и уважаю людей, умеющих себя защищать.
– Кстати, как там нос у Шныря?
– Зажил у него нос. Даже шрама не осталось. Но как напомнят ребята ему про Корневу, сразу идет бурыми пятнами и начинает оглядываться невольно, как заяц на поляне. Экспрессия у Вероники Николаевны великолепна. Ну а ваши пожелания учтем. Будем держаться на расстоянии. Да у нас и система в судах другая. Мы там за столами кучкуемся. И залы Басманного слишком малы для прогулок.
Гады грустными не бывают
Наконец, после спешки с оформлением документов и суеты при посадке, мы с облегчением откинулись в креслах. Самолет стал выруливать на взлетную полосу. Нам повезло – в нашем ряду одно кресло так и осталось свободным. Алька достала из сумочки фляжку с коньком, две шоколадки.
– Думаю, сервис не будем ждать, – говорит. И прямо из горлышка сделала пару глотков. Протянула фляжку мне.
Мне и вправду, после всех этих событий, захотелось выпить. Я сделала пару глотков. Алька протягивает мне шоколадку. Но я даже не развернула ее. Алька смотрит на меня, покачала головой.
– Вижу, серьезный разговор был. Если после первой не закусываешь.
– Да никакого разговора не было.
– А что тогда так озабочена? И чем вы там целый час занимались?
– Да ничем. Разговаривали.
– Что? Даже в трусики на слазил? Сексуально взбодриться.
– Алька, брось. Он что, пацан что ли?
– А что, некоторым нравится. Пустячок, а взбадривает. Даже очень солидные мужички, бывает, балуются.
– Он, конечно, не ангел. Но и не пакостник. Понимаешь, он расспрашивал о семье, об отце, о Степке. Даже как идут допросы не спрашивал. Про следствие – ни слова. Благодарил, что письмо Сэма передала. Говорит: «Я с Сэма за это письмо компенсацию потребую для тебя. Вот все уладится, он окончательно успокоится. И я ему напомню. Кстати, он понимает и не возражает».
– А ты?
– Я, конечно, не надо. А он говорит – а я это не тебе. А Степке – на развитие.
– Вот это уже, правда, серьезно. Зная его характер, я нисколько не удивилась бы, если бы он попытался затащить тебя в темный уголок. А тут такое. И про Степку вспомнил.
– Он какой-то грустный был.
– Гады грустными не бывают.
– Выходит, иногда, бывают.
– Может что в Лондонском суде?
– Нет. Сказал, что все нормально. Знаешь что, я вот чего боюсь. Вдруг, правда, у него ко мне это сейчас серьезно. А мне зачем все это? И если он со временем узнает про Антона, как бы чего не возникло.
– Да. Этот гад свое отдавать не любит. И идальго, пожалуй, не уступит. Он тебя упорно два года ждал, ринулся к медведю в лапы. Нет, идальго не уступит. Если его наши исправительные лагеря не напугали. Вот дела. А, Верунчик?