– Вероника Николаевна, вы меня извините, я тут уже со всеми посоветовался, но я действительно ничем в данной ситуации не могу помочь. Это, к сожалению, их право – задержать вас на двое суток. Как только вас задержат, я на эти незаконные действия напишу жалобу. Теперь, наверное, уже завтра. Потому что сейчас нет никакого начальства – уже двадцать один час.
– Значит, я буду в КПЗ, а вы начнете писать?
– Выходит так, к сожалению. Но таков закон.
Я от злости даже плакать не могу. Ну что за сволочь, я им перевела в контору очень даже немалые деньги. А он, гад, не может приехать. Он напишет жалобу, как у Володьки Макаровского. Он, значит, пишет, а я сижу.
– Да пошел ты, – и я нажала кнопку.
Надо сказать, он больше не перезванивал. Я уже почти смирилась с КПЗ, приготовилась морально, что меня будут трахать и, наверное, от усталости и страха как-то незаметно задремала.
Дремлю себе без всяких там сновидений и вдруг слышу – меня зовут:
– Вероника Николаевна, Вероника Николаевна.
Я открыла глаза, не пойму сразу, где нахожусь. Вижу, стоит передо мной высокий, очень даже симпатичный парень – в костюмчике от «Большевички», в галстучке. Лицо худощавое, почти мальчишеское, с легким пушком на подбородке. Ну никак не похож на бомжа в обезьяннике или на мента из отделения. Рядом стоит тоже молодой парень с кудлатой головой, в ковбойке и задрипанных турецких джинсах.
Я смотрю на них с удивлением и вижу, что парень в костюме от «Большевички» тоже, не скрывая удивления, смотрит на меня. И переспрашивает:
– Ведь вы Вероника Николаевна? Вероника Николаевна Корнева?
– Она самая.
– Следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации Новиков Павел Иванович, – и он показывает мне свою красненькую книжечку. Я заглянула в нее, намеренно стала не торопясь рассматривать фото.
– Похожи, – кивнула я имея ввиду фото. – Но на фото вы старше выглядите. И не очень выразительно. А сейчас, должна вам сказать, выглядите гораздо лучше. Но похожи.
– В глуши фотографировался. Потому и качество такое. С освещением плохо, – и улыбается, ну совсем мальчишеской улыбкой. Вообще у него лицо с матовым мальчишеским румянцем и губы пухлые. И такое впечатление, правда первое, что совсем не целованные.
– Я вам приношу свои извинения за задержку, но у нас такая практика. Вы нам очень и очень срочно нужны. И мы поставили так называемый красный флажок. Чтобы, как только вы прилетаете, вас придержали бы и нам сообщили. Вы должны завтра утром, к десяти ноль-ноль, вот по этому адресу прибыть на допрос в качестве свидетеля. Там все написано, – и он подал мне повестку. Я прочитала, намерено не торопясь. Куда уж тут торопиться было.
– Технический переулок, кабинет пятьсот такой-то. Правильно, да?
– Совершенно верно.
Смотрю на него и думаю, куда же он меня повезет. Это уже не в КПЗ, раз я сама должна в прокуратуру. Так что же тогда все это значит? И не верю и не пойму.
– Вы меня сейчас в КПЗ, да? А вы со мной будете до утра или как?
Он даже оторопел от неожиданности. Потом, наверное, все поняв, он и этот в задрипанных турецких джинсах, начали смеяться.
– Да никаких КПЗ, мы сейчас вас доставим домой, если у вас нет транспорта. Вы еще раз извините, что так получилось. Но у нас, правда, времени нет. Вы прочитайте повестку внимательно. Вы же свидетель.
–Так я могу домой?
– Ну, конечно. Мы вас сейчас подвезем. Мы на машине.
– Нет уж. Меня встречают.
Мне отдали документы, девица в окошке с искренним любопытством смотрит на меня. И они провели меня через зал, потом вывели на площадь. Я вышла и смотрю – стоит мой папахен. Я бросилась к нему. И эти ребята тоже подошли. Они поздоровались с отцом.
– А мы решили вашей дочери помочь, – говорит старший следователь по особо важным делам. – Машину вот прислали.
– Да я на своей «копейке», – говорит отец.
– Давайте мы вас до машины доведем. Нам так спокойнее.
Они довели нас до машины. Я иду впереди, а отец с ними болтает о чем-то, ну прямо запанибрата. Будто век их не видел, корешки, да и только.
10
Домой мы добрались уже к полночи. Отец сообщил, что Степка у Анны Егоровны. Конечно, уже спит, но я все равно позвонила.
– Спит, – подтвердила Анна Егоровна сдержанно. Так говорит, будто и не рада, что я вернулась, да еще и во здравии. А я не знаю, что и говорить. Немного помолчали. Я трубку не кладу, хочу ее расспросить как у Степки, как здоровье, что в садике, но почему-то язык не поворачивается. И тут она сама произносит: