– Да как увидел Веронику Николаевну, так сразу и раскололся. Теперь умоляет меня, чтобы я заставил Корневу вернуть ему первый экземпляр указания. Ее же допрашивают. А вдруг она все следствию выложит?
– Кроме нее про это письмо знает лишь их бухгалтер. Она видела письмо, но копии у нее нет. Но она тертый калач. Ничего не знаю – и все. А Вероника, девочка порядочная, она никому пакостить не станет.
– Но я Сэма на всякий случай держу на этом крючке. Чтобы не зарывался в следующий раз без спросу. Лорд хренов. Но ладно это частности. А что теперь у нас по делу получается?
– А по делу получается пока плохо. Надеяться на концепцию Деревянченко с достоверностью нельзя. Правда в его доводах и подлый успех. Чем больше генеральных арестовано, тем лучше для хозяина. И мировые СМИ и наши будут кричать о политическом заказе, о разгроме НК.
– Оно, конечно, так, хотя и подло. Но мы средства на СМИ не жалеем. Сама лучше меня знаешь. Ну а если что фундаментальное. Это восьмерка в Петербурге. Приезд Буша и прочих. Это действительно серьезный момент. Я думаю они нашего нелегала должны прижать. Не захочет же он испортить отношения со всем Западом, из-за какого-то там олигарха.
– Будем надеяться. Как говорится, может быть, стороны найдут компромисс. Надеюсь, меры принимаются на самом высоком уровне. Нелегал должен сдаться.
Технический переулок
Началась восьмерка и на экране телека стали мелькать разные деятели и, конечно, Буш, Кондолиза Райс и наше руководство. Вот президент США посещает каких-то там наших правозащитников, и отец тут как тут:
– Вот скажи мне, профессор, вот с точки зрения исторического материализма и логики, должны ли мы гнуться перед разными там Бушами и Кондолизами Райс?
– А с чего ты взял, что мы гнемся? Мы сотрудничаем с ними на равноправных условиях. Они к нам с уважением.
– Они-то с уважением, но сквозь зубы. А вот смотри, как мы себя ведем – разные там наши либералы и старушки-правозащитницы.
– Ну, обыкновенно.
– Вот ты не наблюдательный. Не обыкновенно, а с еле сдерживаемым почтением, где-то на уровне холуйства.
– Преувеличиваете.
– Ничего не преувеличиваю. Они ведь нас не на каждый саммит приглашают. И почти не скрывают своей к нам снисходительности. И это кто? Это те, которых мы в Великую Отечественную освобождали от Гитлера. Они ведь все «хенде хох» и «да здравствует великий рейх».
– Преувеличиваете, Николай Иванович. Там же тоже было сопротивление.
– Да разве это настоящее сопротивление? Ты назови мне хоть одно сражение или защиту города, где они сражались бы, как Брестская крепость, Ленинград, Севастополь. Возьми Париж. «Хенде хох» – и фюрер едет в Компьен, подписывает с французами позорный мир и делит Францию на две части. И обе части начинают воевать с нами.
– Что поделаешь, вермахт к тому времени был в зените мощи и славы. Он ведь и нам в первые месяцы войны дал жару. Драпали аж до Москвы, а потом до Волги. С этим вы, надеюсь, не будете спорить?
– Не драпали, а отступали с боями, с переменным, между прочим, успехом. Вспомните, даже в первые месяцы войны, в сентябре Жуков освободил Ельню. Это в первые месяцы.
– Освободил, а ведь потом опять драпали.
– Ты осторожней, осторожней, – начал закипать отец. – Драпали. Мы это отступление сами так называли. Это не немцы выдумали – драпали. У них и слова такого нет. Это же мы сами – те самые бойцы, которые дрались как надо.
– Видишь, ты сам говоришь, что это наше слово. Горькое, но наше.
– Да, мы можем так говорить, а другие не имеют право.
– А я что, другой что ли? – возмущается профессор.
– Ты другой, потому что ты демократ.
Вижу, сейчас начнется столкновение местного значения. У нас в соседнем подъезде случай был такой. Два фронтовика, оба с одного 2-го Украинского фронта. Тоже сидели дома, выпивали и вспоминали былые дни. Причем один пришел к другому починить форточку с инструментами и материалом. Он починил форточку и после этого они сели выпить. И заспорили по поводу ленд-лиза и его значимости для победы в войне. Один утверждал, что без ленд-лиза мы бы войны не выиграли, а другой, что ленд-лиз – это дерьмо и победа была бы и без него. И до того доспорились, что схватились драться. И тот, что пришел с инструментами ударил однополчанина стамеской. Но, к счастью, выжил ветеран.
Отец наверняка готов был сцепиться. А профессор был хоть и обидчивым, но глубоко мирным. И он обычно просто уходил обиженным. Я их потом мирила, потому что отцу одному совсем плохо. Я видела это. Причем вставать на чью-либо сторону тоже было опасно. Отец яростно набрасывался на меня, когда я принимала сторону профессора, а того в одиночестве оставлять было нельзя, мне было его просто жаль. Поэтому я бросалась к ним с каким-либо предложением. Чаще всего, конечно, с предложением выпить. Я подбегала и говорила: