Роберт быстро промчался по автостраде к тоннелю Линкольна. «А вот Тессеры, — подумал он, — звонили дважды и оба раза разговаривали дружески, даже старались успокоить». При втором разговоре голос Дика звучал, правда, несколько напряженно, он сказал тогда:
— Я верю, что вы оставили его на берегу, а уж если он потом встал и упал в реку, это его вина. Верно?
Роберт остановился у аптеки на Девятой авеню и набрал номер, который когда-то раньше был у них с Никки. В лежавшем перед ним справочнике годовалой давности Никки значилась под своей девичьей фамилией — Вероника Грейс, и номер был старый. К удивлению Роберта Никки ответила сразу.
— Привет! Привет! Интересно, чего это ты вздумал приехать?… Да, милый, только мы как раз ужинаем. Можешь зайти минут через сорок пять? В полдесятого?… Прекрасно! Нас это вполне устроит.
Роберт медленно вернулся к машине, размышляя, как убить эти полчаса, не позвонить ли Кэмпбеллам или Вику Макбейну? На прошлой неделе он получил письмо от Эдны Кэмпбелл, она писала, что они будут рады, если Роберт приедет в Нью-Йорк, и готовы приютить его у себя, выражала надежду, что неприятности, которые случились у него в Лэнгли, скоро кончатся, и спрашивала, что, собственно, произошло? Роберт еще не ответил на ее письмо. Он решил, что никому не будет звонить, пока не повидается с Никки.
Никки сказала ему свой новый адрес: Восемьдесят вторая Восточная улица. Роберт вел машину медленно, нарочно попадая под красный свет, оставил ее в подземном гараже на Третьей авеню и три или четыре квартала до дома Никки прошел пешком. Дом был пятиэтажный, с мраморным вестибюлем, куда он попал, набрав код. Роберт пренебрег маленьким автоматическим лифтом и поднялся по лестнице. Юргены жили на третьем этаже.
— Вот это точность! — воскликнула Никки, распахнув перед ним дверь.
На ней было белоснежное вечернее платье, длинное, почти до полу, и Роберт подумал, а вдруг у них гости? Но в квартире стояла тишина. Никки повесила его пальто в маленькой передней.
— Ты прекрасно выглядишь, — сказал Роберт.
— Чего о тебе не скажешь. Грег-таки тебя угостил, да? И похудел порядком.
«Да, да, да, и пожелтел и волосы поредели, и родинка стала противнее, чем обычно, и так далее, и тому подобное», — подумал Роберт, и улыбка застыла на его еще не заживших губах. Он прошел за Никки в гостиную, уставленную цветочными горшками, в них были какие-то растения с блестящими листьями; пол от стены до стены, покрывал ковер. Дорогая квартира в дорогом районе. Ральф Юрген хорошо зарабатывает. О том, что он дома, говорила только трубка, лежавшая на столе. Мебель, как заметил Роберт, была главным образом из их прежней квартиры и, обнаружив это, он старался. больше не смотреть по сторонам. Над камином, сложенным из белого и черного камня, висела картина, одна из работ Никки, он ее еще не видел: пунцовое на черном фоне, красный мазок, напоминавший раздавленную загнувшуюся кожуру банана. А в нижнем правом углу размашистая надпись «Амат». «Он любит, она любит, оно любит». Это был третий или четвертый псевдоним Никки. Она меняла их, когда решала изменить стиль письма, воображая, что начнет все заново, но что бы она ни писала, все ее картины были выполнены в одной манере.
«Если малюешь такую чушь, зачем подписываться настоящим именем?» — услышал Роберт однажды мнение кого-то из посетителей выставки, которую группа Никки устраивала на Десятой улице. Роберт вспомнил, что ему тогда захотелось обернуться и хорошенько врезать говорившему, но он даже не повернул головы. К камину были прислонены три или четыре большие акварели, стоявшие вверх ногами. Роберт наклонился прочесть подпись «Аугустус Джон».
Никки села, вернее, бросилась на белый диван. Она не только не похудела, а скорей поправилась. Роберт поднял взгляд на ее лицо. Она улыбалась ему, карие глаза весело блестели, почти смеялись. Черные волосы были короче и кудрявее прежнего, полные губы накрашены ярче, чем раньше.
— Итак, я слышала, ты обзавелся новой подружкой? Садись.
Роберт сел на стул рядом с диваном, стул тоже был белый, и вынул пачку сигарет.
— Я пришел не за тем, чтобы обсуждать это.
— А что ты собираешься обсуждать? — и тут же крикнула: — Ральф, Ральф, милый! Не посидишь ли с нами? Так зачем ты пришел? Виски хочешь?
— Спасибо. Я бы предпочел кофе, пожалуй.
— Предпочел чему? — спросила Никки и наклонилась к нему, ее руки, лежавшие на тесно сжатых коленях беспрерывно двигались. Она поддразнивающе улыбалась. От Никки пахло хорошо знакомыми ему духами.