Не придется прощаться и видеть, как умирают те, кого я люблю.
Что-то дергает меня за лодыжку, словно утягивая вниз. Я остаюсь подвешенной посреди воды, плыву, дрейфую.
Это не имеет значения. Все закончится в любую минуту.
Голос зовет меня. Он грубый и глубокий. Глубоко внутри меня возникает толчок.
— Живи, — шепчет он мне прямо в уши. Сильные руки тащат меня вверх, крича. — ЖИВИ, ЭЛОИЗА!
Я задыхаюсь, в легкие поступает воздух.
Я открываю глаза, и темная вода исчезает, превращаясь в знакомые белые стены. Запах стирального порошка наполняет ноздри, и меня охватывает чувство облегчения.
Больница.
Что я здесь делаю? Что случилось?
Я пытаюсь повернуться на бок. Резкая боль пронзает мою голову.
Merde (с фр. Дерьмо).
Я провожу рукой по лбу, и мои пальцы натыкаются на толстую повязку. Во рту так сухо, что кажется, будто я пробую песок и бумагу.
Два человека смотрят на меня так, будто я пришелец. На мужчине медицинский халат. Слишком маленький размер, из-за чего его мышцы натягиваются на ткань. У него потрясающая оливковая кожа и пронзительные карие глаза.
Даже очки в толстой оправе не могут скрыть их глубину или странное золотое кольцо вокруг радужки.
Женщина одета как медсестра. Ее губы накрашены в тошнотворный оранжевый цвет. В остальном она потрясающа. Ее волосы цвета красного дерева стянуты в тугой хвост. Она также носит очки. Только они без оправы и подчеркивают ее зеленые глаза, но они кажутся... ненастоящими. Как будто это не их настоящий цвет.
И оба наблюдают за мной, как будто я их подопытный кролик.
Никогда раньше не видела их в больнице.
— Как думаешь, она нас слышит? — спрашивает медсестра по-английски, проводя рукой перед моим лицом. — К черту. Пойдем, Призрак. У меня есть дела. Например, убить Аарона и прочее развлекалово.
— Сначала мы должны разобраться с этим, Селеста, — говорит доктор.
— Я не подчиняюсь твоим приказам, Призрак, — Селеста кладет руку на бедро. — Я не одна из твоих сучек из «Нулевой команды».
— Я твой наставник, соплячка.
— И это важно, потому что...? — она разводит руки в широком жесте.
— Я тебе плачу, так что заткнись.
— Намного лучше, — ее внимание возвращается ко мне, а я просто таращусь, как будто меня застукали на шоу уродов.
Что происходит? Как я оказалась здесь, а эти двое смотрят на меня?
— Думаешь, Шторм сильно ударил ее или что-то в этом роде? — спрашивает она.
Меня словно молнией ударило.
Ксавье. Похищение. Ворон. Бомба.
Он упал. Ворон упал с обрыва с бомбой в руках.
Я так быстро вскакиваю, что они оба вздрагивают. Медсестра нащупывает что-то в своей блузке. Нож.
Должно быть, это коллеги Ворона. Они единственные англоговорящие люди, с которыми я столкнулась после Ворона.
Ужас подкатывает к горлу. Я открываю рот, но слова не выходят. Я боюсь задать вопрос. Слезы текут по моим щекам, потому что я каким-то образом знаю. Абсолютно точно знаю ответ.
Я просто отказываюсь в это верить.
— Ворон, — мой голос – это призрачный шепот, который дрожит. — Где он?
— Bonjour (с фр. Привет), — фальшивый доктор переходит на французский. — Меня зовут Джулиан.
— Нет, не так, — фальшивая медсестра тоже говорит на безупречном французском. — Это Призрак. Не надо ей врать.
— Где Ворон? — повторяю я, на этот раз гораздо громче. Они ведут себя так непринужденно, что хочется схватить их и встряхнуть.
— Он ушел, — она говорит так ясно, что мое сердце перестает биться.
Мои ногти впиваются в матрас.
— Ушел?
— Да, ты видела, — она машет рукой в воздухе. — Этот придурок Шторм и его чертовы игры заставили их обоих разбиться на том берегу. Мы вовремя спасли тебя. Там было...
Она продолжает говорить, но я уже не слушаю. Мой пульс скачет, и все, что я слышу, – это слова Ворона перед тем, как броситься с обрыва.
Для меня честь умереть за тебя.
Мои уши закладывает, и комната превращается в тысячу белых слоев.
Острая боль пронзает мою грудь. Я прижимаю к ней руки, задыхаясь. Это гораздо хуже, чем, когда я получила известие о смерти мамы. Тогда я выбрала оцепенение в качестве убежища. Теперь же все сильные чувства нахлынули на меня, лишив дыхания.
А человек, который подтолкнул меня к борьбе с этим оцепенением, теперь ушел.
И никогда не вернется.
Из моего горла вырывается гортанный всхлип, который эхом разносится по всей комнате. Я задыхаюсь. Не могу дышать.
Я не могу дышать, черт возьми.
— ... Ворон...
Один из них произносит его имя, и это единственный раз, когда я смотрю на них. Призрак и Селеста не только были здесь все это время, но и говорили. Их лица превратились в размытые линии, словно я смотрю на них через мокрое от дождя окно.
— Великолепно, — говорит Селеста. — Она вернулась. Я сказала, не рассказывай полиции ничего о Вороне – или о нас, разумеется. Это только помешает допросу. Просто скажи, что упала с лестницы, и один доброжелательный джентльмен отвез тебя в больницу.
— Ты все еще мишень, — произносит Призрак. — Но кто-то будет присматривать за тобой, пока вся опасность не будет устранена. Ты даже не почувствуешь их присутствия. Такова воля Ворона.
Еще один всхлип вырывается из моей груди. Слово «воля» такое окончательное. Такое реальное.
Ворона действительно больше нет, и все мои надежды на перерождение теперь не имеют никакой силы.
Я снова стала просто самой собой, и понятия не имею, что с этим делать.
***
Ранний вечер сменяется ночью. Все еще лежа на больничной койке, я смотрю в окно. Слезы не высыхают на моих глазах. И вряд ли когда-нибудь высохнут.
Ворон пробыл в моей жизни всего несколько недель, но этого хватило, чтобы глубоко запечатлеть себя в моем сердце.
Я хотела умереть, но, поскольку у меня был Ворон и вкус жизни, я была достаточно глупа, чтобы просить о большем. Хотеть большего.
Теперь все исчезло.
Призрак и Селеста ушли во время моего срыва, и я благодарна им за это. Я никогда не была из тех, кто нуждается в утешении.
Зная, что оба они – коллеги Ворона, а значит, убийцы, сомневаюсь, что они смогут меня утешить.
Так не похожи на Ворона. Он был грубоват, но у него было золотое сердце. Не его вина, что он был порабощен той жестокой жизнью, которую прожил.
Еще одна слеза скатывается по моей щеке и падает на подушку.