Павел схватился за голову и застонал, а потом выскочил в коридор. До обеденного перерыва он просидел в курилке, ни с кем в разговоры не вступая, на перерыв убежал в первых рядах, а возвращаться на работу не стал вовсе, благо по случаю предстоящих праздников рабочий день был укороченный. Ноги принесли его на Сенную, в заведение Вальки Антонова, и они прямо на месте накирялись до полной синевы.
За праздники Павел немного пришел в себя. Вечером из Парижа позвонила Таня, оживленная, бодрая, и разговор с ней впервые вызвал в нем тягостное чувство. Сославшись на необходимость экономить деньги, он быстро этот разговор завершил, но так и не отошел от аппарата. Застыл, глядя в зеркало, стараясь разобраться, что это на него нахлынуло. Понял быстро — горькая досада от ощущения собственной несостоятельности невольно выплеснулась на самого любимого человека... И тут же накатил стыд...
Восьмого Павел весь день мотался по островам, чередуя бег с быстрым шагом, и домой явился без задних ног. Девятого как ни в чем не бывало вышел на работу, где с легким злорадством выслушал стенания коллег, страдающих от лютого абстинентного синдрома. В последующие дни он все чаще выбирался в курилку включался в общие разговоры и постоянно ловил себя на том, что сводит беседу к одной теме: о тех, кто ушел из науки и подался в таксисты, в официанты, в шабашники... А что? Ну, не в официанты, конечно, а в какую-нибудь бойкую разъездную бригаду коровники строить... Или в длинную изыскательскую экспедицию куда-нибудь на север, на восток, к черту, к дьяволу...
Отец исправно ходил по магазинам, кухарил, выгуливал Беломора, наводил чистоту, , стирал белье в машине — но едва ли обменивался с сыном и даже горячо любимой внучкой хотя бы десятком слов за день. Вечером они находили на плите или в холодильнике готовый «обедо-ужин» (это название возникло само собой еще до Тани — а что, для обеда поздно, для ужина рано) и щелку света под дверью кабинета Дмитрия Дормидонтовича. Он безвылазно проводил там вечера, что-то читал и записывал в толстую тетрадь. Как-то раз, когда отец, надев парадный костюм с орденскими планками, отправился на какое-то партийное мероприятие, куда его по старой памяти изредка приглашали, Павел зашел к нему в кабинет за линейкой, срочно понадобившейся Нюточке. Он посмотрел на стол, но линейки там не было. Зато Павел увидел там тетрадь и раскрытую книгу.. В тетрадь он лезть посовестился, а в книгу заглянул. «Материализм и эмпириокритицизм», капитальный труд великого вождя, до тошноты надоевший еще в студенческие годы. На полях — заметки рукой отца. «Неплохо как партийная директива, но как мировоззрение — бред!.. Глупо переть против науки, да и не надо... Ну и пусть Бог — разве он мешает нам, коммунистам? Атеизм классиков — исторический казус, дань времени...» Ого, неслабо для секретаря обкома, даже бывшего! А в сущности это здорово, молодец старик — нашел, чем мозги занять капитально, не дает ржаветь мыслительному аппарату.