— Честно говоря, все это можно было ничуть не хуже снять и в самой Чехословакии, — говорила Таня. — Там есть прямо-таки сказочные дворцы, особенно в Праге. Но Иржи мужичок ушлый. Спасибо ему — и мир посмотрела, и валюты подзаработала.
Павел с некоторым страхом посмотрел на нее.
— Ты что, сюда привезла?
— Не все, но привезла.
— А разрешение у тебя есть? У нас с этим знаешь как строго! Особенно сейчас. За валюту и посадить могут.
— Господи, бред какой! Я уже и отвыкать начала... Да, какую-то бумажку мне выдали.
— Не потеряй, — сказал Дмитрий Дормидонтович. После чаю он потянулся, зевнул и пошел спать. Павел пытался загнать в постель и Нюточку, но та так посмотрела на него, что он моментально оставил все поползновения и понес подогревать чайник. Потом Таня продолжила свой рассказ. Павлу пришлось подниматься еще дважды — выключать гнусно загудевший телевизор, завершивший вещание до утра, и в третий раз ставить чайник.
— Уф, — сказала Таня, откинувшись на спинку кресла. — Наелась-напилась на десять лет вперед... Знаешь, что-то спать совсем не тянет. Сюда ехала, думала, не утерплю, бухнусь в койку и придавлю часиков дцать. А вот отлетело. Но и подниматься нет сил. Слушай, давай прямо здесь покурим — никто ведь тут спать не будет.
— Только ведь при Нюточке...
Оба дружно посмотрели на Нюточку. Та мирно спала, пристроив голову на поваленного ватного Деда Мороза и сжимая в руках Барби. Павел осторожно взял дочку на руки и отнес в детскую.
— С завтрашнего дня укладывать буду я, — сказала Таня, когда он вернулся в гостиную. — Знаешь, там мне ночами грезилось, как я ей колыбельную пою, лобик глажу... а потом иду к тебе, ныряю под одеяло, прижимаюсь и... Ты что куришь?
— «Опал», — сказал он.
— Давай. — Она махнула рукой. — У меня еще хуже, «Казино» называются, типа нашей «Примы». Я там хоть и избаловалась, ко многому хорошему привыкла, чего здесь нет, а вот от сигарет хороших отвыкла. Все лавки ими завалены, какими хочешь, но очень дорого, совестно покупать было... Ой, слушай, я ведь совсем про подарки забыла, у меня в чемодане — тебе, отцу, Нюточке, Беломору кое-что...
— Хорошо, что оные последние нас не слышат, — сказал Павел, пуская в потолок струйку дыма. — А мы и до утра дотерпим. Лениво как-то.
— Ох, не говори! — Таня сладко потянулась. — Мне теперь долго лениться можно. До двадцать пятого марта.
— А потом?
— А потом обратно к станку. Замок к тому времени починить должны. А если и не починят, Иржи будет натуру снимать. Там конец марта — уже полная весна, не то что здесь.
— Значит, на два месяца только?
— На два с половиной. Но к июлю должны закончить. Вернусь — и опять поедем к морю.
— Не поедем, — сказал Павел. Таня обеспокоенно посмотрела на него, потом стукнула себя пальцем по лбу и улыбнулась.
— Что, неужели то самое?
— То самое, — подтвердил Павел. — Вчера получил от Лимонтьева копию приказа о моем зачислении с первого февраля, сегодня кинул нашему Ермолаю заявление по собственному желанию, а завтра... — Павел внезапно помрачнел. — Мне завтра в Москву ехать, согласовывать планы, знакомиться с лабораторией... Знаешь, давай я с утра позвоню Лимонтьеву и отбоярюсь как-нибудь. Скажу, что начальство не отпускает или еще что.
— Не надо, — твердо сказала Таня. — Не годится такое большое дело начинать с мелкого вранья. Это надолго?
— Предполагалось, что на неделю.
— Долгонько... Четыре месяца выдержала, потому что собралась, настроилась, а эту неделю не выдержу, настрой уже другой. Совсем другой. — Таня задумалась. — Мы вот что сделаем: я с тобой поеду.
— Но у меня только один билет.
— Второй на вокзале купим.
— А тадзимырк-то нас отпустит? — Павел показал в сторону детской.
— Мы и тадзимырка с собой возьмем.
— А тебе не тяжело будет? Только приехала — и опять в дорогу.
Таня улыбнулась.
— Так я привыкла. Четыре месяца в таком режиме... Иди сюда.
Первые дней десять своего заграничного вояжа она не спала вообще. Немного подремала в самолете — и все. Потом, пройдя паспортный контроль и чисто условную таможню, Таня с толпой других пассажиров вышла в просторный, светлый зал прибытия и среди встречающих увидела невысокую, совсем молоденькую шатенку с приколотым на груди листом бумаги, на котором большими красными русскими буквами было написано: «ТАТЯНА ЛАРИНА». Она подошла к девушке и сказала: