Неподалёку от Форума она заглянула в маленький храм Ларов, духов дома (ничего там не напоминало о храме, кроме бесформенного алтаря), и в красно-белый храм Фортуны Августы - одного из воплощений имперского культа. Имперский культ. Какое дикое, если задуматься, сращение религии и государства - впрочем, не менее ли дики в этом плане диктатуры эпох более поздних?.. Интересными они были людьми, эти римляне. Интересными - и просто людьми.
По серо-жёлтым камням, по вьюнкам и разросшейся траве шныряли ящерицы. Неподалёку от места, где в Помпеях был акведук, обеспечивавший водой эту часть города, ей встретился рыжий кот - гладкий, с блестящей шерстью, но хромающий на переднюю лапу. Первый итальянский кот: она не надеялась встречать их часто, потому что уже заметила, как здесь много "собачников".
Почти счастье.
- Прости, у меня ничего нет, - тихо покаялась она по-русски, когда кот прихромал к ней. - Нечем угостить тебя.
Кот принял отказ философски.
Форум был огромным и, пожалуй, слишком помпезным по сравнению с жилыми и торговыми кварталами. Она обошла вкруговую ребристый, суровый храм Юпитера (чтобы увидеть его целиком, пришлось запрокидывать голову). Храм Венеры стоял на холме, и возле его ступеней цвели маки. Очень уместно: будто сама богиня, швырнув с небес семена, окропила их кровью очередного смертного, отравленного любовью.
Административные здания - Базилика и ещё несколько - били по глазам размером и величием (действительно били, без штампов и шуток), но она, подумав немного, вернулась в "спальные районы". Там было уютнее и пахло, вопреки ожиданиям, совсем не смертью, а человеческим теплом. Жизнью, что посмеялась над пеплом и извержениям, над алым небом в дыму. Даже бани-термы с бассейнами, скамейками и нишами для бесед после "лёгкого пара" источали этот неповторимый запах. В банях обязательно обнаруживались особые "приватные помещения": под этим корректным шифром в путеводителях скрывались бордели, излюбленная тема историков. Сначала она не поняла, отчего там такой ажиотаж краснеющих туристов - а потом разглядела фрески на стенах и покраснела сама... Интересными людьми были эти римляне. Очень интересными.
Не всем ведь под силу посмеяться над собственной гибелью - а у них получилось. Покидая Помпеи, она переживала за них, как за хороших знакомых, которые попали в беду и которым, увы, ничем не помочь.
Билет назад она купила заранее, так что оставалось ещё около часа. Её грыз голод: яблоко было поглощено давно, во время лазанья по какой-то очередной достопримечательности. Знакомая слабость, усугубляемая жарой, мешала стоять и дышать. Она твёрдо сказала себе, что дотерпит до дома - но после...
Ресторан притулился на дороге от Помпей к станции. Типичный туристический ресторан, и цены там были соответствующие. Но она выбрала Колу и пиццу с грибами под сырным соусом - белую, с говорящим названием "Bianca". И съела почти целиком.
- Tutto bene? - любезно осведомился официант - заметив, наверное, её не по-туристски озабоченное лицо. Она улыбнулась и мужественно отпилила ещё кусок.
- SЛ, certo. Grazie.
ВЕНЕЦИЯ
Прогулка по Дорсодуро выдалась неспешной и тихой; Эдуардо надел мягкие теннисные туфли и шляпу, чтобы совсем соответствовать образу устало-скучающего интеллигента. Солнечное, довольно-таки безлюдное утро золотом и лазурью разлилось по тесным улочкам, по дворикам, исполненным звенящей акустики и пустоты. Эдуардо остановился на маленьком мосту, чтобы сделать пару фото канала: блики света, мутная от грязи вода, сиротливо плывущий фантик от шоколадного батончика... Здесь был "перекрёсток": два мостика окаймляли канал, располагаясь под прямым углом друг к другу, и, перейдя один, можно было двинуться в другую сторону или ступить на второй. Типичная для Венеции дилемма. В нескольких метрах дальше работал веслом зевающий гондольер. Сиреневая лента на его шляпе - в тон обивке гондолы - смешно съехала набок.
Эдуардо любил Дорсодуро как самый нетуристический из четырёх сестьере - хотя в нём не пахло ни тонкостью пейзажного Каннареджо, ни монументальным великолепием Сан-Марко, ни таинственностью Кастелло. Здесь можно было просто гулять, не ощущая себя в странной сказке или театре. Бесчисленные церкви разной степени древности, мраморные колодцы во двориках, крошечные гостиницы вступали в необычную перекличку с орнаментами и стрельчатыми окнами в мавританском стиле. Фонари по вечерам разливались грустным и тусклым светом. И везде, конечно, ворковали вездесущие голуби - впрочем, они давно уже захватили не один Дорсодуро, а всю Венецию целиком.
Эдуардо бесцельно брёл к Санта Мария деи Фрари - красно-коричневой, большой и круглой, как пожилая купчиха. Он привязался к ней, пожалуй, сильнее, чем к любой другой венецианской церкви. Ни плавные линии башенок, ни грубый камень, ни частые решётки на окнах не мешали ей быть приветливой, точно раскрывающей объятия - как и положено, наверное, строению из эпохи Возрождения. Всё в ту пору возрождалось, и архитектура тоже. "Данте - творец итальянского литературного языка". "Гарибальди - объединитель Италии". Избитые школьные истины.
Такие ли уж избитые?..
В тени Фрари, на чахлом газоне под деревом, паслись толстые голуби. Над полукруглыми дверями строго белел крест; барельефы фасада наполовину стёрлись. Эдуардо не хотел входить - однажды он уже видел Фрари внутри и успел оценить, как она проста и прекрасна.
Хотя, может быть, он подумал так из-за восхищённых рассказов Марко. Без него проникнуться было бы в разы сложнее.
Именно Марко, например, поведал ему, что Санта Мария деи Фрари была любимой церковью Тициана. Между ними, действительно, ощущалось некое родство - этот спокойный свет, приглушённые краски... Эдуардо никогда не интересовался классической живописью. То есть интересовался, но отвлечённо, как чем-то академическим и необходимым для того, чтобы не считать себя варваром. Это Марко протащил его по всем музеям их города, а во Флоренции, где жила его сестра-искусствовед, достал им бесплатные билеты в галерею Уффици. Марко мог с детским восхищением рассуждать о любви Рафаэля к Форнарине, обыкновенной дочери булочника, вдохновлявшей его на создание вечных Мадонн (тот факт, что Рафаэль был страстным поклонником куртизанок и в итоге умер от сифилиса, в расчёт обычно не принимался) - а потом перескакивать на биографию Джотто или Да Винчи. В Да Винчи его пленяла мечта о летательном аппарате, до которого человечество додумалось спустя столько веков, а ещё - изобретение будильника, который трёт спящему пятки. Почему-то из всего множества приспособлений, созданных Леонардо, исключительно этот будильник его умилял.
- Это деликатнее, чем наши звенелки, - говорил он, когда они сидели во флорентийском баре и пили плохой коньяк. - Где уважение к человеку в современных айфонах? Нельзя нормально жить и работать, когда тебя будят мерзкой, искажённой мелодией.
Эдуардо, продолжая ничего не понимать в живописи, полюбил листать альбомы с репродукциями, которых у Марко в коллекции было великое множество. Их глянцевые листы пахли типографской краской; с них на него кротко взирали Мадонны, загадочно улыбалась Джоконда, алели пухлые губы и щёки "Музицирующих мальчиков" Караваджо. Святой Себастьян, истыканный стрелами, безропотно истекал кровью. Зефир, божество ветра, дул на раковину Венеры, выходящей из морских вод - и раковина плыла, будто желая протаранить замершего зрителя.