Я возвращался измученный и находил Эмму, притворявшуюся, что она читает, с книгой на коленях, перевернутой вверх ногами. Жизнь — притворство, как бы говорила она своим видом. Мы притворяемся, что счастливы, что у нас все хорошо, и просто ждем ударов, которые никогда не можем предотвратить.
— Они погибли.
— Бога ради, дорогая, это неправда. У нас все еще есть надежда, — попытался я подбодрить ее.
— Надежда на что? — с горечью спросила она и добавила слабым голосом: — На новую семью?
Я чувствовал ее присутствие в постели рядом, ее напряжение и непреклонность, и когда придвигался к ней, она отвергала меня, не желая принимать утешения. Угрюмый врач прописал ей еще более сильные таблетки. Мы пробирались по туннелю отчаяния, не видя впереди никакого просвета.
И все же именно Эмме удалось первой вырваться из этого замкнутого круга. Она все время оставалась в доме, отказываясь покинуть его. Когда выпадали совсем уж плохие дни, она сидела, не разговаривая, или лежала в постели, напичканная снотворным, несмотря на мои просьбы поехать в Понтобан. Но она держалась за этот опустевший дом, который, казалось, поглотил все наши надежды. Книги, которые мы привезли с собой, оказались вскоре все перечитанными, и она не позволяла купить новые. Вместо этого она заинтересовалась шкафом со старыми книгами и коробками от игральных карт, которые кто-то оставил в гостиной, буфетом со стеклянными дверцами и ящиком, где Ле Брев обнаружил перчатки. Книги представляли собой обычную смесь романтики и истории, все на французском языке, их можно найти в любом книжном магазинчике в этих краях. Эмма выбрала одну, чтобы просмотреть, и я услышал, как она вскрикнула, когда что-то выпало на пол.
Она подняла это что-то. Оказалось, пачка нескольких желтеющих газетных вырезок, сколотых вместе.
Наконец-то у нас появилось что-то вроде улики, намек, который я так жадно искал.
Эмма села в кресло у окна в гостиной и принялась переводить краткие недатированные отчеты, не объединенные, казалось, никакой общей темой, кроме упоминаний о пожарах: стог сена здесь, старый сарай там. Затем автомобиль. Дровяной склад. Коровник. Вырезанные и аккуратно сохраненные в книжке о житие Святой Терезы из Лизье под названием «История души».
— А откуда вырезки?
— Не знаю, — ответила Эмма. — Но послушай вот что. В них названы имена двух детективов, которые проводили расследование. Один из них Ле Брев. Другой — некто Элореан.
Ле Брев и Элореан. Имена, которые я никогда не забуду. В те времена они служили рядовыми полицейскими. По какой-то причине я почувствовал, как у меня напряглись нервы, и помню, что обнял Эмму. Мы сидели и изучали вырезки, в них рассказывалось о событиях, происходивших на протяжении двух лет. Потертые, аккуратно вырезанные выдержки из провинциальной прессы, которые тот, кто жил здесь до нас, посчитал нужным хранить в религиозной книге в переплете тисненой кожи. Ле Брев и Элореан, двое молодых полицейских, которые отслеживали пожары, упоминались несколько раз. И Ле Брев, добившийся успеха, теперь уже старший инспектор, на хорошем счету, до сих пор служит здесь. Я стал задумываться: что же могло случиться с Элореаном? Его имя не выходило у меня из головы.
Не знаю почему, но я был уверен, что эти отчеты имеют какое-то отношение к дому, иначе зачем хранить их здесь? Сам Ле Брев говорил, что неподалеку отсюда тридцать семь лет назад нашли два тела. И чем больше я думал об этом, тем сильнее укреплялся в своих подозрениях, что страхи и тайны, окружавшие это место, каким-то образом связаны с этими старыми вырезками.
Эмма опять измоталась: возбуждение вызвало у нее головную боль, находка исчерпала ее силы. Я помог ей вернуться в спальню, умоляя прилечь.
— Теперь ты понимаешь, что здесь произошло нечто странное?
— Тогда спроси об этом инспектора, — бросила она.
Она опять смотрела на меня так, будто с трудом доверяла мне. Но я знал, что Ле Брев вряд ли что расскажет, что бы тогда ни случилось. Я все еще оставался подозреваемым номер один. После той прогулки в лес он замкнулся в себе, как улитка, и вряд ли станет приветствовать вопросы относительно его юности. Если так, то еще, возможно, остается Элореан — его имя все время вертелось у меня в голове.
Наступила ночь, и, уложив Эмму, я смог расслабиться. Во дворе стояла полицейская машина, из ее радиоприемника слышалась поп-музыка, которая действовала мне на нервы. Я попросил дежурного жандарма сделать звук потише. Это был молодой и безмятежный человек, он сидел в машине, постукивая пальцами по рулю, будто собираясь дать по газам, как только начнется припев. Я вернулся в дом и по коридору, мимо пустых комнат детей, прошел в гараж.