— Здесь все наводит на меня ужас, — заметила она.
Ее лицо стало белым как мел. Она проглотила еще одну таблетку и уставилась на меня.
— Эм, дорогая, прекрати их глотать, от них один вред.
— Заткнись. Я знаю, что делаю.
— Дорогая, успокойся. Тебе действительно стоит отправиться домой, — настаивал я. — Никакой пользы от того, что ты торчишь здесь.
— Ладно, я подумаю об этом, — ответила она и заговорила об игрушках: — Откуда я знаю, что это не ты их взял?
Она казалась очень враждебно настроенной. Я боялся, что она присоединится к Ле Бреву и тоже решит, что я как-то замешан в исчезновении детей.
— Ради Бога, дорогая. Я в такие игры не играю.
Мы тщательно осмотрели каждую комнату и убедились, что детей по-прежнему в доме нет, а их вещи действительно исчезли.
Эмма не могла поверить в это:
— Они должны быть где-то здесь…
— Кто-то пришел за ними. Это ясно, как день. Кто-то, кто знал, что на двери в гараж нет замка. Кто-то, кто хорошо знает дом.
— Тогда должны остаться следы, — вымолвила она.
Я должен был додуматься до этого раньше. Любой, кто вошел бы в дом во время ночной бури, должен был оставить хотя бы мокрый след в коридоре и на полу в спальне. Но я включил весь свет и ничего такого не заметил. Более того, там находился жандарм, до того как что-то перепугало его.
Я попытался объяснить все это Эмме:
— Думаю, что кто-то проник в дом заранее, после того как мы ушли спать, но до грозы. По-видимому, жандарм услышал шум, а потом вдруг чего-то испугался.
— Полицейские не пугаются! — закричала она.
— Ну, а этот испугался, дорогая.
Она покачала головой, провела рукой по нечесаным волосам.
— Я не верю тебе.
— Ради Бога, Эмма, не мог же я похитить своих детей! Дорогая, ты же знаешь это.
— Может, ты знаешь, кто это сделал.
— О Господи! Это какой-то бред. Тебе нужно уехать отсюда, Эм. Поезжай домой и поживи у своих стариков, пока я буду здесь искать дальше. Пока не появится что-то новое.
— Интересно, что ты будешь искать…
— Эмма, верь мне…
Ее губы сложились в жестокую усмешку.
— Посмотрим сперва, что скажет полиция.
Но в то утро полицейские припоздали. Может, они думали, что дежурный жандарм на своем посту?
Эмма пошла в спальню одеваться. Воздух уже прогрелся, и с земли поднимался пар. Я торчал на кухне, не в состоянии сосредоточиться, все время думая о том, зачем кому-то понадобились игрушки детей. Сначала это событие вселило в меня живую надежду, что с детьми все в порядке, и все же я не был в этом уверен. Это мог быть и какой-нибудь садист, вернувшийся на место преступления, или какой-нибудь прохожий, которому понадобился сувенир вроде моей бесценной статуэтки Будды. Сумасшедший. В таком случае в основе его действий лежало безумие. Или, может, этот испуганный жандарм сам забрал их: разве это не объясняло, почему он испугался, когда обнаружил, что я наблюдаю за ним?
Чем больше я размышлял над этим, тем менее уверенным становился. Первый раз за все это время мне захотелось увидеть Ле Брева или меланхоличного Клеррара, несмотря на то, что говорила Эмма. И когда я услышал шум подъехавшего автомобиля, то с облегчением побежал к двери.
Это оказалась зеленая машина, формой напоминавшая банку из-под сардин, с убранной крышей. «Ситроен» Эстель, которая поверила мне на слово.
— Эмма! — крикнул я в спальню.
— Это старший инспектор?
— Нет.
Я подумал, как воспримет она приезд Эстель, разумно ли было с моей стороны просить помощи у другой женщины, но сейчас уже ничего нельзя менять. Я вспомнил, как Эстель говорила, что хочет посетить наш дом и увидеть это место воочию.
— Кто это? — поинтересовалась Эмма из спальни.
— Репортер из газеты. Я повстречал ее в Понтобане.
— Которой ты звонил?
— Да.
Я смотрел, как Эстель выходит из маленькой машины, одетая еще более элегантно, чем раньше: оранжевый костюм, который выгодно открывал ее ноги, чистые волосы блестели на солнце.
А Эмме она не понравилась. Я почувствовал, как напряглась моя жена, хотя она и была моложе Эстель. Не высказанный ею вопрос повис в воздухе: зачем я нужен этой женщине и ради чего попросил ее помочь мне? В известном смысле она боролась за меня и обладала мной, а Эстель, пытаясь разделить наше горе, вторгалась, в ее глазах, не в свои дела. Но что касалось меня, после событий этой ночи я хватался за каждую соломинку.
— Эмма, это Эстель Деверо. Она работает в газете «Сюд журналь-экспресс».
Эмма осторожно кивнула, и я увидел, как Эстель улыбнулась. Мы стояли во внутреннем дворике.