Я отполз от этой ужасной поляны, где мы дрались, — розовые кусты все смяты. Мимо деревьев и через открытое поле и дополз до дороги. Удары молота в голове прекратились, но страшно захотелось пить. Я боялся, что они вернутся.
Дом так и стоял по ту сторону дороги, с закрытыми ставнями и покинутый всеми. Помнится, я просидел в траве на обочине немало времени в надежде, что кто-нибудь пройдет мимо. Постепенно дрожь прошла. Ничто не шелохнулось на дороге, не слышно было никакого шума движения.
Я вспомнил, что у меня есть ключи от машины. Парни не пытались обыскать меня и взять документы и деньги. Спотыкаясь, я добрался до машины, она стояла на месте — сразу за воротами, окно опущено. Я проскользнул внутрь и завел мотор.
Вырулив на дорогу, я почувствовал себя лучше. В безопасности, более собранным. Я проехал три километра до Шенона, постепенно чувствуя себя все более уверенным, размышляя, нужно ли заявить о нападении жандармам. Никаких следов «ситроена». Я уже не доверял никому. Вид у меня был слишком ужасен, чтобы появляться в гостинице. На пересечении шоссе на Сен-Максим и боковой дороги на Понтобан мотор заглох, будто в раздумье, куда повернуть. Доложить Клеррару в Сен-Максиме означало открыть, куда я ездил. Я с трудом поморщился, завел машину и поехал дальше, чувствуя, что смогу продержаться не больше часа.
«Форд» летел, словно за мною по пятам гнался дьявол. Высохшие, разоренные окрестности, кое-где виднеются каменные глыбы. Многого из той поездки припомнить я не могу: как круто заворачивал на поворотах, несколько раз выезжал на левую полосу, как будто вернулся в Англию, пролетал мимо тракторов и крестьянских дворов, оставляя возмущенных селян позади, но все же добрался до Понтобана. Проехал по трехполосной дороге и потом через мост подкатил к старому дому. Я хотел поговорить с Эстель.
— 16 —
Очнулся я в комнате кремового цвета, простыни тоже кремовые, за окном — закат солнца, сильно ноют ушибленные ребра и правая щека.
Мне понадобилось полминуты, чтобы вспомнить, что произошло, как раз когда Эстель вошла в комнату. На ней было платье с цветистым узором, а волосы сияли, как серебро. Теперь я все вспомнил: вспомнил, как появился в редакции газеты и как-то исхитрился вызвать ее. Она вскрикнула, увидев, в каком я состоянии. Помнится сквозь туман, как она вела меня к машине и мы ехали к ней. Там я и сломался.
Я лежал в постели Эстель, она умыла и раздела меня.
— Который час?
— Семь.
Я проспал четыре часа.
— С тобой все в порядке, — успокоила меня она. — Ты выключился, как лампочка. Вот, выпей это.
Я хотел просто воды. Во рту все пересохло, язык был как сильно прожаренный бифштекс.
— Не думаю, что что-нибудь сломано. — Она подошла, села на край кровати, ощупывая мои лицо и ребра, затем подняла покрывало, чтобы посмотреть на синяки. — Что же случилось?
Я рассказал ей, как поехал к тому месту в лесу и обнаружил свежие кусты роз, как на меня напали парни.
— Не могу поверить в это, — вымолвила она. — Нужно сообщить полиции.
Я сел на постели и застонал. В комнате царила неуловимая атмосфера, такая странно-притягательная, подавляющая и одновременно уязвимая. Женская комната, но не совсем так: о том, что здесь обитает женщина, свидетельствовали считанные предметы обстановки и, может быть, мягкий оттенок тканей на мебели и окнах. Эстель сама по себе излучала тот огонь, который согревал все вокруг.
— Они сами могут быть замешаны в этом, — предостерег я, припомнив две стриженые головы. Молодые люди могучего телосложения.
Эстель покачала головой.
— Ле Брев не доверяет мне, — напомнил я. — Эти двое следили за мной от самой гостиницы. Дела пошли не так, как им хотелось бы, и они вполне могли призвать меня к порядку.
Она нежно погладила мои синяки.
— Я так не думаю. Ты должен доверять старшему инспектору.
— Никоим образом. Он лжет мне.
Она резко возразила:
— Ты не должен так говорить.
Я пересказал то, что услышал от продавщицы в отеле: о мадам Сульт и ее любовнике, который проживает поблизости.