Я перешел на французский, затем сбился. Она пожала плечами:
— Забудь, забудь об этом, дорогой. Все это временно. Как и сама жизнь.
— Нет. — Мне не нравилась такая философия. — То, что случается, имеет значение.
— В конечном итоге нет.
Две противоположные философии, но ее взгляды неприемлемы для меня.
— Я должен продолжать искать. Надеяться. Мне нужно поговорить с мадам Сульт.
— Тогда я поеду с тобой.
Я видел, каких усилий стоило ей это решение.
Повисло молчание. Я услышал голоса на улице через жалюзи: крики детей и визг тормозов.
— Думаю, мне лучше оставить тебя сейчас.
На этот раз она восприняла мои слова спокойно:
— Когда ты собираешься к ней?
— Завтра.
Ее лицо было таким же белым, как стены. Она подошла к окну и выглянула через щели. Никто не наблюдал за нами.
— Бедная мадам Сульт, — прошептала она.
— 22 —
Утро нашей поездки в Гурдон-сюр-Луп запомнилось мне на всю жизнь. Был один из тех летних дней, когда жара появляется с первым лучом солнца, которое заливает землю своим светом так, что все вокруг становится теплым на ощупь.
Накануне, как мне сказали в отеле, несколько раз звонила Эмма, но меня там не было. Я торчал в это время в Сен-Максиме, крики детей постоянно раздавались у меня в голове. До тех событий, которые развернулись потом, я не сказал бы, что был напуган: по крайней мере, об этом не думал, но сейчас в моей голове проносились различные картины, видения. Мое воображение, или та сила, которая направляла мое воображение, тревожило меня, потому что сейчас оно рисовало мне две черные зловещие фигуры, которые прокрались в наш дом во время той грозы, их силуэты освещала молния. Они вышли из ночи и прошли через гаражную дверь, темнели их громадные черные фигуры суперменов, пробирающихся тайком в этом ужасном доме, тихо, в кроссовках, лица неразличимы во мраке, но излучают угрозу. Опять и опять в моей голове мелькали их силуэты, я видел, как они пробираются мимо машины и проскальзывают в комнаты детей, сначала в комнату Сюзи, затем к Мартину. Что они хотят? Что делают? В моем воображении они несут спящих детей, напичканных таблетками и безжизненно повисших у них на руках. Потом они возвращаются за игрушками.
Я сидел в переполненном ресторане и, заглатывая пищу, которая не имела вкуса, не имела значения, пытался прогнать эти видения, но за ними явилось другое: на этот раз дети были раздеты и связаны друг с другом, они находились в темной комнате, полной людей в капюшонах. Запах горящей плоти. Один из суперменов нагревает железный прут… Я отодвинул блюдо, к которому даже не притронулся, и подписал счет. Невысказанные страхи.
В гостинице сказали, что опять звонила Эмма, от этого мне стало еще хуже. Несмотря на то, что она мне наговорила, я позвонил в Рингвуд.
Трубку поднял Джеральд.
— Эмма у вас?
— Нет, — сказал он. — Ее здесь нет.
— Нет? Джеральд, она пыталась дозвониться до меня из Англии.
— Правда?
Похоже, он и впрямь ничего не знает. Эффект холодного душа.
— Ну ладно. Давай напрямую. Она опять у Макомберов или где-нибудь еще?
— Не спрашивай меня, мой мальчик, — нехотя ответил он.
Я подумал, не позвонить ли Бобу Доркасу, но было уже поздно, и потом он-то откуда может знать?
— Ну хорошо, Джеральд. Если она позвонит, скажи ей, что я искал ее.
В конце концов я оставил попытки дозвониться в тот день и на следующее утро, потому что поехал к Эстель. Въезжая в Понтобан, я раздумывал, поедет ли она вообще, не передумала ли, но она вышла мне навстречу, совершенно спокойная, беззаботная с виду. Выглядела она потрясающе в своем бледно-желтом костюме, который подчеркивал ее загар.
— Привет, Джим, — улыбнулась она.
— Привет.
Ни один из нас не намекнул на то, что случилось вчера, как будто по разным причинам мы оба хотели это забыть. Или проигнорировать. В данном случае она хотела сказать всем своим видом: мы направляемся на деловое задание.
Дорога в деревню Гурдон-сюр-Луп уходила от Понтобана на север, постепенно расширяясь и открывая взору неземной пейзаж: острые, нагроможденные друг на друга скалы, будто живописный фон на средневековой гравюре. Горы, залитые светом позднего утра, казались старыми, как само время. Край дикой природы, увенчанный рассыпающимися развалинами старинных замков и часовен, брошенный, покинутый, где в полях властвуют только вороны, греющиеся в пыли.
— Здесь все какое-то другое, — заметил я.
— Эта местность всегда пользовалась дурной славой, — откликнулась она. — Люди, которые живут здесь, что-то вроде цыган. Понимаешь? Они женятся друг на друге внутри своей семьи. У них слишком много детей.