Она указала на табличку:
— Лучше верить этому мемориальному списку.
На металле выбиты слова: «Марсель Сульт».
— Почему ты не рассказала об этом раньше?
Она лишь пожала плечами и ответила:
— От этого никто бы не выиграл. Твои расследования поддерживают твои силы.
Я почувствовал, что начинаю дрожать в темноте церкви. Я понял, что она предала меня, и начал задумываться, а не считает ли и она, что я убил собственных детей. И даже о том, не приставлена ли она ко мне Ле Бревом, чтобы посмотреть, как я буду реагировать. И в какую сторону не буду смотреть.
— Эстель, ты мне не доверяешь?
— Это забота старшего инспектора.
— Он все еще подозревает меня, — сказал я.
Ле Брев, Эмма. И теперь, может, еще и Эстель.
— Он просто делает свое дело.
— Давай выйдем на воздух.
Мы забыли о том, как жарко снаружи. Зной опалил нас, будто мы вышли из дома и обнаружили, что двор охвачен огнем: зной отражался от камней, поджаренных на солнце, он сжигал наши тела и припекал макушки. Было, наверное, градусов сорок, а может, и больше. Изнуряющий, одуряющий зной.
Стоя на иссушенной площади, откуда даже микроавтобус «рено» исчез на послеобеденный отдых и где ничто не шевелилось, легко представить себе сцену, которая разыгралась здесь в конце войны и которую только что описала Эстель: отступающая колонна СС забралась на гору, чтобы уничтожить сердце деревни. Несколько танков, броневиков и грузовиков, набитых французами, пленниками и заложниками, которых везли в последний путь в Гурдон-сюр-Луп.
— Почему сюда? — спросил я.
— Руководитель и несколько партизан — отряд назывался «Луп» — родом отсюда. В те дни это было очень отдаленное место, никто не думал, что немцы сюда доберутся, и поэтому оно стало пристанищем партизан. Но эсэсовцы добрались, по пути на север в Нормандию.
Теперь я понял, почему закрыты двери домов. Их обитатели до сих пор жили будто в кошмаре, как и я.
— Они не взорвали церковь?
— Нет. Они спешили. Они расстреляли пленников посреди площади, затем расстреляли из орудий дома. А церковь оставили.
Несмотря на яркое солнце, у меня по коже побежали мурашки.
— И мадам Сульт сошла с ума?
— Нет, не тогда. Девять лет спустя, когда начались поджоги. Как и ты, я кое-что пыталась выяснить. История не всегда соответствует действительности, но совершенно точно, что в этой деревне была бойня и… что Марсель Сульт погиб здесь.
— Значит, у мадам Сульт произошла двойная трагедия? Сначала смерть мужа, а позже и детей? И несмотря на это, она переехала сюда жить. Почему все же ты не рассказывала мне об этом?
Она не ответила, просто пожала плечами. И я стал обвинять ее:
— Ты мне не доверяла… Шпионила за мной. Ты… думаешь, что это сделал я?
— Нет. Нет. Я просто хотела уйти. Уйти.
— Уйти. Зачем?
Мы кричали друг на друга, стоя посреди площади.
У нее начиналась истерика:
— Оставь меня в покое. Ты еще недостаточно насмотрелся? Почему ты не веришь Ле Бреву?
— Заткнись. — У нее начиналась истерика. — Уезжай, если хочешь! — выкрикнул я вне себя.
Но это означало бы, что мне придется отвезти ее домой.
— Джим, — она немного успокоилась, — что ты собираешься делать? — В ее глазах застыл страх.
— Я еду дальше, — сказал я.
— 23 —
Особняк находился за деревней. Дорога от церкви шла через гору, где неожиданно кончались дома, и дальше виляла через бесплодные поля, обнесенные каменной оградой. За исключением одного клочка земли со сморщенной кукурузой, ничто, казалось, здесь не росло, кроме чертополоха, полевого вьюнка и куманики. Солнце поджаривало бока машины.
Вдалеке на вершине холма уже виднелся дом — простое белое строение, совершенно обычное, с просмоленной крышей. Он возвышался в конце дороги, по обочинам которой одиноко росли сосны. Особняк располагался посреди дикого участка с деревьями, согнутыми ветрами, и кустарника, который никто не сажал, он рос сам по себе. Даже издалека чувствовалась какая-то настороженность в этом большом старом доме с длинным фасадом с закрытыми окнами, с двумя крыльями по бокам, которые образовывали внутренний двор. Он смотрелся на горе, как детская игрушка, забытая здесь.
Мы подъехали к массивной каменной ограде, которая сплошной лентой опоясывала имение. Она, должно быть, была высотой метра три с половиной, построена из бутового камня и выровнена цементом по верхней кромке. Наверху вмазаны осколки битого стекла и протянуто по всей ее длине что-то вроде проволочной сигнализации. Местами раствор выглядел совсем новым, что указывало на то, что ограду поддерживали в порядке. Это была мощная непреодолимая стена, которая делала дом похожим на крепость или тюрьму.