— Их обувь находится в комнате той старухи. Ну и еще этот псих в маске.
— С вами все в порядке, месье?
— Слишком взволнован, — встряла медсестра.
— Взволнован? Чушь собачья, инспектор. Я перелез через забор и за полчаса выяснил больше о судьбе моих детей, чем вы за месяц.
Он проглотил упрек и медленно переваривал услышанное, явно в замешательстве.
— Что вы имеете в виду?
— Их отвезли туда. Я видел их обувь! — выкрикнул я.
Он, казалось, превратился в каменную статую. Лицо и тело напряжены, маленькие ступни приросли к полу.
— Что вы сказали?
— Я видел кроссовки и сандалии, принадлежащие моим детям, в спальне старухи. Старухи, которую вы с таким рвением охраняете. Мадам Сульт.
— Вы… видели… их обувь?
— Совершенно верно, инспектор. Их обувь, черт побери.
— Как вы можете быть уверенным в этом?
Он вел расчетливую игру, как мне показалось. Медленный осторожный допрос.
— Конечно, уверен. Я знаю, что носят мои дети.
Озадаченный, он стоял с окаменевшим лицом.
— Вы уверены в этом?
Я взял свой бумажник и часы с тумбочки и поправил одежду.
— Уверен. Я возвращаюсь в деревню.
Что выражали его глаза: цинизм, озадаченность или просто лукавство, решить я не мог. Ле Брев жестом попросил врача выйти, и тут вмешалась Эмма.
— Я хочу отправиться с ним, — заявила она.
Что-то расшевелило Ле Брева. Он пожал плечами.
— Как хотите. — Он показал на магнитофон. — Но сначала я прослушаю пленку. — Жандарм кивнул, затем Ле Брев повернулся ко мне. — Итак, что вы видели? — Его глаза остро блеснули.
Я рассказал еще раз. Старая женщина в кровати. Обувь. Существо в желтой маске на лице, которое бросилось на меня с ножом.
Ле Брев, как и Эмма, сначала обвинил меня во лжи:
— Этого не может быть. Мадам Сульт живет одна.
— Одна? А кто же присматривает за ней? Кто ее кормит?
— Там есть сиделка, — ответил он неуверенно.
— Сиделка под два метра ростом, в маске, которая носится с кухонным ножом? Не морочьте голову.
— Месье, вы выдумываете разные истории, — произнес он ровным голосом. — Это очередная выдумка. Попытка увести следствие по ложному пути. — Он повернулся к Эмме: — Вы теперь видите, мадам, почему я попросил вас приехать?
— Вы пойдете туда со мной?
Ле Брев перевел взгляд с Эммы на меня:
— Вы сейчас не в состоянии никуда идти. Пожалуйста, подождите, пока не поправитесь, пока вам не станет лучше.
— Не увиливайте. Я возвращаюсь в Гурдон прямо сейчас.
Ему это не понравилось, его возмущение росло, как, впрочем, и мое. Возмущение и подозрение.
— Месье, я могу предъявить вам обвинение во вторжении в частное владение…
— Как насчет того, чтобы предъявить ей обвинение в краже обуви моих детей?
— Обуви? Не дурачьтесь. Зачем старой женщине нужна обувь ваших детей?
— Не знаю, — ответил я. — Но собираюсь выяснить.
Его карие глаза показали, что он понял мою мысль. Он легко встал, подумал, затем пришел к решению:
— Месье, пусть будет так. Я готов сопровождать вас туда с ордером. Завтра. Мы нанесем официальный визит. Под защитой полиции. Но предупреждаю, месье, если вы валяете дурака…
Я и удивился, и разозлился. Удивился, что он согласился поехать туда, и разозлился, что он все еще не верит мне.
Я взял Эмму за руку:
— Я ищу наших детей, месье. Они где-то там. Я возвращаюсь туда сегодня. С вами или без вас. И ничто на свете не может остановить меня, пока я не узнаю правду.
Он почесал бровь, все его жесты казались надуманными:
— Не пытайтесь обвести меня вокруг пальца, месье.
— Джим, что это значит?
— Я возвращаюсь! — закричал я. — Я требую, чтобы обыскали весь дом.
Ле Брев ожесточился:
— Я принял решение и отвезу вас завтра. Нужно сперва получить разрешение на обыск имения. И должен предупредить вас, месье, что вы все еще под подозрением. Но если… очень маловероятно, но если… то, что вы говорите, правда, вы должны быть готовы к худшему. Поймите это, пожалуйста.
Весь взвинченный, в этой комнате, которая действовала мне на нервы, я старался не думать о последствиях, на которые намекал Ле Брев.
— Хорошо, пошли. — Я не был готов ждать.
— Джим… покажи мне, где они, — попросила Эмма.
Ле Брев медленно подошел к окну и открыл его, чтобы впустить свежий воздух.
— Вы должны быть готовы, — сказал он, — к ужасной возможности того…
— Чего?
— Что мы найдем только их тела.
— 27 —
Ничто так не страшно в жизни, как полное, безграничное отчаяние. Абсолютное и полное отчаяние. Я винил Ле Брева в том, что он не мог разыскать детей, не спас их. И боялся, что потеряю Эмму, если не найду никаких улик в этом особняке.