— Как их зовут?
Молчание. Харримен не хотел отвечать. Слишком больно.
Я ждал. Не давил.
Затем он ответил тихо, почти шепотом:
— Томми и Сара. Томми десять, Саре семь.
— Хорошие имена. Вы любите их?
— Конечно люблю. — его голос задрожал. — Больше всего на свете. Но они меня теперь боятся. Жена говорит им что я опасен. Суд запретил мне видеться с ними и даже приближаться.
— Почему суд это сделал, Роберт?
— Потому что я пил. Кричал по ночам. Пугал их. Однажды разбил всю посуду и мебель в доме. Дети плакали и прятались от меня. Жена вызвала полицию. — Пауза. — Они правы что боятся меня. Я опасен.
Вот оно. Харримен винит себя за страх детей. За то что они отдалились. Считает себя плохим отцом. Это ключевая точка.
— Вы не хотели их напугать. Вы болели. У вас были кошмары. Это болезнь виновата, а не вы.
— Но я их напугал. Я не смог защитить их от самого себя.
— Вы можете исправить это. Получить лечение. Показать им что боролись с болезнью и кошмарами, с перенесенными травмами.
— Поздно. Они уже ненавидят меня.
— Они не ненавидят. Они просто боятся и не понимают. Дети не умеют ненавидеть родителей. Они любят вас, просто сейчас они напуганы. Пройдут годы, когда они вырастут, тогда поймут что вы были просто больны. И простят вас.
Харримен ничего не ответил, но я чувствовал, что он внимательно слушает.
Я продолжил, чуть повысив голос:
— Но это случится только если вы дадите им шанс понять. Если вы сейчас вернетесь, получите помощь и покажете что боролись. Тогда через десять или пятнадцать лет Томми и Сара поймут, что их отец не сдался. Что боролся с болезнью и травмами. Они будут гордиться вами.
Харримен продолжал молчать. Но я слышал его учащенное дыхание.
Я продолжил, нащупывая болевую точку:
— Но если вы разобьете самолет… если убьете себя и еще девяносто пять человек… что они тогда подумают?
— Не знаю. — Слабо ответил Харримен.
— Они узнают что их отец и вправду убийца. СМИ покажут вас по всей стране. Фотографии жертв, настоящие имена, некрологи, истории жизни. Девяносто пять человек. Мужчины, женщины и дети. Убиты капитаном Робертом Харрименом. — Пауза. — Тем самым который убивал детей во Вьетнаме и так и не смог справиться с собой. Продолжил убивать. И Томми, и Сара будут жить с этим всю жизнь. В школе их будут называть «дети того монстра». Учителя будут смотреть на них с жалостью и страхом. Когда вырастут, устроятся на работу, заведут семьи, но над ними всегда будет стоять тень этой трагедии. «Конечно, это не мое дело, а вы не скажете, это не ваш отец убил почти сотню невинных человек, утопив самолет в океане?»
Молчание. Тяжелое дыхание в динамиках.
Я медленно продолжал, вбивая слова как гвозди в его мозг:
— Они не смогут убежать от вашего имени. Харримен. Томми Харримен, Сара Харримен. Они будут навсегда связаны с этим убийством. Каждый раз когда кто-то услышит фамилию, вспомнит эту трагедию. Каждое собеседование на работу, каждое знакомство, каждая попытка построить отношения… Всегда будет вопрос. «Вы родственник того самого Харримена?» — Я сделал паузу. — Вы хотите оставить им такую память о себе? Чтобы они всегда жили с этим?
Долгое молчание.
Затем послышался надломленный голос Харримена:
— Нет. Не хочу.
— Тогда не делайте этого. Разверните самолет. Вернитесь. Сдайтесь. Получите помощь. Пройдите лечение в госпитале для ветеранов. Покажите детям что их отец не монстр. Что он болел и боролся с болезнью. Это единственный способ дать им шанс на нормальную жизнь.
Молчание. Я слышал как прерывисто дышит Харримен, как будто пробежал стометровку.
Брэдшоу снова кивнул. Продолжай в том же духе.
Тогда я добавил последний аргумент. Обращение к воинской чести и духу.
— Капитан, вы офицер ВВС. Совершили сто двадцать семь вылетов во Вьетнаме. Всегда выполняли приказы. Всегда доводили миссию до конца. Правильно?
— Да. Всегда.
— Сейчас у вас есть последняя миссия. Довести девяносто пять человек до дома живыми. Экипаж и пассажиры доверили вам свои жизни. Капитан Миллер на борту делает что вы приказываете. Он верит что вы офицер, что вы выполните миссию правильно. Не подведите его. Не подведите людей на борту. Выполните последнюю миссию с честью.
Долгое, мучительное молчание.
Все в диспетчерской ждали. Смотрели на динамики, на радар. Кажется, даже затаили дыхание.
Красная точка на радаре продолжала двигаться на восток.
Секунды тянулись.
Затем Харримен сказал, тихо и устало:
— Я… не знаю могу ли. Так устал. Мне так тяжело.