Тишина.
Моро заварил кофе на кухне. Растворимый «Нескафе», найденный в шкафу, видимо оставленный предыдущими жильцами. Горький, жидкий, но горячий. Разлил в две чашки, принес мне.
— Ждем, — сказал он, усаживаясь на подоконник.
Мы ждали.
Город за окном постепенно темнел. Зажглись фонари на Аешенворштадт, желтоватые, газоразрядные, бросая мягкие тени на фасады. Трамваи ходили реже. Прохожие исчезли. Окна домов светились теплым светом, за занавесками угадывались фигуры, семьи за ужином, телевизионные экраны.
Дом Хааса стоял темный, только окно гостиной на втором этаже горело мягким светом. Читает, смотрит телевизор, пьет вино в одиночестве. Вдовец, шестьдесят два года, прецизионные станки и краденые шедевры в бункере.
Восемь часов. Ничего.
Половина девятого. Ничего.
Вебер сменился. Пришел Келлер, молодой, молчаливый, с термосом и бутербродами. Занял место у окна, навел бинокль. Затем приехал Бруннер еще более молчаливый, чем раньше.
Без четверти девять я встал размять ноги. Прошелся по комнате. Три шага до стены, поворот, три шага обратно. Как Моро в конференц-зале ФБР неделю назад.
— Сядь, — сказал Моро. — Нервничаешь, видно, вот поешь, это успокаивает.
Он протянул мне плитку шоколада, «Линдт», молочный, купленный в кафе внизу. Я отломил дольку. Шоколад отличный, сливочный, тающий. Швейцарцы делают три вещи лучше всех на свете, это часы, хранение денег в банках и шоколад.
Девять часов. Свет в гостиной Хааса погас. Зажегся на третьем этаже. Спальня. Ложится рано.
Я начал думать, что на сегодня все. Первый день наблюдения, нулевой результат, стандартная ситуация. Терпение. Моро прав, нужно терпение.
Девять четырнадцать.
— Машина, — сказал Келлер.
Я подхватил бинокль. Навел на ворота.
По Аешенворштадт, со стороны центра, медленно ехало такси. Бежевый «Мерседес» 200D, шашечки на крыше, номер базельский. Притормозило. Остановилось точно напротив ворот.
Задняя дверь открылась.
Вышел мужчина. Среднего роста, стройный, в темном пальто. В правой руке небольшой кожаный саквояж, потертый, коричневый, докторского типа, с латунным замком. Расплатился с водителем через окно, коротким жестом, без лишних слов.
Такси уехало. Мужчина повернулся к воротам.
Я навел резкость. Лицо. Темные волосы, густые, зачесанные назад, с заметной сединой на висках. Черты правильные, резкие. Загар, не свежий, не пляжный, загар человека, проводящего время на воздухе круглый год. Скулы высокие. Подбородок крепкий. Возраст около сорока, может чуть меньше, может чуть больше. Одет хорошо, под пальто светлая рубашка, галстук. Ботинки начищены.
Двигался легко, экономно, без лишних движений. Подошел к воротам, нажал кнопку звонка. Подождал три секунды. Консьерж открыл, выглянул. Мужчина произнес несколько слов. Ворота открылись. Вошел. Ворота закрылись.
На третьем этаже особняка Хааса зажегся свет. Потом на втором. Хозяин спустился встречать гостя.
Я повернулся к Моро. Он стоял у второго окна, бинокль прижат к глазам, тело напряжено, застыл, как легавая, сделавшая стойку.
Медленно опустил бинокль. Лицо изменилось. Усталость исчезла, глаза горели, скулы заострились, морщины вокруг рта стянулись.
— Это он, — сказал Моро.
Голос Моро прозвучал тихо, но каждый в комнате расслышал. Келлер оторвался от бинокля. Бруннер, сидевший за столом с отчетами, поднял голову.
— Кто? — спросил я.
— Не знаю, — ответил Моро. Бинокль прижат к глазам, голос изменился, напряженный, низкий. — Не Риттер. Не Коннор. Лицо незнакомое. Но саквояж и манера двигаться выдают профессионала. Курьер. Третье звено в цепочке.
Я подхватил второй бинокль. Навел на ворота.
Бруннер встал из-за стола. Подошел к окну, молча, встал рядом с Моро. Смотрел на особняк. Лицо каменное.
— Берем, — сказал Бруннер. Коротко, без вопросительной интонации.
— Нет, — сказал я.
Бруннер повернулся ко мне. Глаза холодные, скулы напряглись.
— Объясните.
— Если войти сейчас, пока гость только сел в кресло и обменивается любезностями, мы возьмем двух человек за чашкой кофе. Саквояж может оказаться пустым. Камень в кармане пальто, но пальто уже на вешалке в прихожей, и любой адвокат скажет, что гость понятия не имел, что лежит в кармане. Хаас скажет, что принимал знакомого. Денег на столе нет. Бриллианта на столе нет. Суд вернет обоих домой через сорок восемь часов после задержания.