Встал. Ровно, спокойно, без резких движений. Протянул руки вперед.
Бруннер защелкнул наручники. Третий арест за этот вечер, после Хааса и Ценкера. Но этот самый ожидаемый. Моро ждал его девять лет.
Коннор стоял прямо, руки держал перед собой. Посмотрел на Бруннера, спокойно, без вызова. Потом перевел взгляд. Не на Моро, гонявшегося за ним девять лет по шести странам. Не на Майера, не на агентов. На меня.
Серо-зеленые глаза, светлые и внимательные. Долгий взгляд. Как будто изучал. Запоминал.
— Вы думаете иначе, чем они, — негромко произнес Коннор. — Откуда вы такой?
Я не ответил. Стоял в дверях. Молчал.
Коннор чуть наклонил голову, как будто принял молчание за ответ. Или как подтверждение своим мыслям.
Бруннер взял его за локоть. Повел к двери.
Коннор шел ровным шагом, не оглядываясь. Мимо книжного шкафа и вешалки в коридоре. Ботинки мягко ступали по деревянному полу. Ни звука, ни лишнего движения. Как кот, сказал Поланко. Каждый шаг точный и выверенный.
Дверь закрылась.
Шаги на лестнице постепенно удалялись и затихали. Скрип ступеней. Хлопок парадной двери. Тишина.
Моро стоял посреди комнаты. Смотрел на пустое кресло, на бокал с вином, на раскрытую книгу Монтеня. Лицо неподвижное. Руки опущены.
Потом выдохнул. Тихо, почти беззвучно. Долгий, медленный выдох, как у человека, вынырнувшего из глубины после бесконечного погружения.
Девять лет.
И вот кресло опустело, вино не допито, а книга закрыта. «Призрак» в наручниках, едет в «Фольксвагене», на пути в участок.
Моро повернулся ко мне. Усталое лицо, красные глаза, усы обвисли. Но во взгляде что-то новое. Не радость, не торжество. Нечто глубокое. Удовлетворение от завершенного дела.
— Мерси, Итан, — сказал он.
И больше ничего не добавил.
Глава 17
Возвращение
Из Базеля в Цюрих я доехал утренним поездом, сорок пять минут через аккуратную швейцарскую равнину, где каждое поле выглажено, каждая корова стоит на правильном месте, и даже облака, кажется, ходят по расписанию.
В Цюрих-Клотен я пересел на рейс «Свиссэр» до Нью-Йорка, «Дуглас» ДС-8 с красной полосой на белом фюзеляже, сто пятьдесят мест. Все стерильно и вежливо, стюардесса в темно-синей форме с серебряным крестиком на лацкане, горячее питание на фарфоровой тарелке с логотипом авиакомпании, металлические приборы, тканевая салфетка.
Восемь часов через Атлантику. В Кеннеди я прождал три часа в транзитной зоне, потом сел на внутренний рейс до Даллеса, этот последний час в воздухе тянулся дольше всех предыдущих восьми вместе взятых.
Тринадцать часов суммарно, если не считать пересадку. Тринадцать часов в креслах разной степени удобства, под гул разных двигателей, с одной и той же папкой дела на коленях.
Большую часть перелета я сидел у иллюминатора, портфель с документами под ногами, и смотрел на облака. Атлантика расстилалась внизу бесконечным серым полотном, и мне не хотелось ни читать, ни думать о деле.
Дело подождет. Протоколы подписаны, телексы отправлены, Бруннер обещал держать связь. Все, что можно сделать из Швейцарии, сделано.
Я думал о Кэти.
Рыжие волосы, веснушки, зеленые глаза, бар «Энкор» на М-стрит в Джорджтауне. Та ночь перед отлетом, маленькая квартира на Тридцать четвертой улице, лоскутное покрывало, плакат Хендрикса на стене, запах цитрусового шампуня.
Она сказала: «Не хочу телефонных номеров и обещаний.» Я и не давал. Оставил записку на кухонном столе, рядом с конспектом лекции по социологии, и ушел в четыре утра, пока она спала.
Перед отъездом я не позвонил ей и не предупредил. Хотел, но не стал. Снял трубку, набрал первые три цифры номера бара и повесил обратно. Возможно я так и остался для нее чужим, несмотря на ночь, проведенную с ней.
Впрочем, Вашингтон давно не казался чужим. Три месяца здесь прошли дольше, чем кажется. Я знал, где покупать кофе, каким маршрутом ехать в объезд стройки на Двенадцатой улице, в какой час Томпсон появляется в кабинете и когда лучше не попадаться ему на глаза.
Знал, как пахнет город в августовскую жару: пылающий асфальт, выхлопные газы, цветущие магнолии и горячий металл автомобильных крыш. Знал звук, с каким захлопывается тяжелая дверь здания ФБР на Пенсильвания-авеню. Чужой город стал привычным, а привычное постепенно становится домом, даже если ты сам себе в этом не признаешься.
Самолет начал снижаться около десяти вечера по вашингтонскому времени. За иллюминатором расступились облака, и внизу проступил знакомый рисунок огней. Потомак, мосты, белая подсветка Монумента Вашингтона, россыпь автомобильных фар на кольцевой.