Николь стояла рядом, скрестив руки, и наблюдала, как я копаюсь в двигателе. На лице ни растерянности, ни благодарности, только спокойное внимание.
— Вы разбираетесь в моторах, — сказала она. Не вопрос, констатация.
— Немного. Вырос в Огайо, отец работал механиком на заводе «Форд».
— Я выросла на ферме в Вермонте. Отец, четверо братьев и двести акров пастбищ. Если что-то ломалось, чинили сами, до ближайшего механика сорок миль по грунтовке. — Она посмотрела на двигатель, потом на меня. — Я знаю, что такое залипшая игла. И я знаю, как ее починить. Просто решила подождать, пока стоянка опустеет, и не ковыряться в моторе на глазах у двадцати мужчин.
Я убрал руки из-под капота. Посмотрел на нее.
— Тогда зачем мне рассказали, что не заводится?
— Потому что вы подошли спросить. А я не против компании, пока жду.
Пять минут прошли. Николь села за руль, вытянула подсос на полдюйма, нажала педаль газа в пол и отпустила, повернула ключ. Стартер крутнул, двигатель чихнул, кашлянул и запустился, сначала неровно, с перебоями, потом выровнялся и зарокотал ровным басом, как ему и положено.
Она выпрыгнула из машины, захлопнула капот уверенным ударом ладони, вытерла руки тряпкой и бросила ее на заднее сиденье.
Солнце стояло высоко, на стоянке остались только «Мустанг» и пустота. Стрельбище молчало. Армейские наблюдатели убрали мишени, свернули флажки и уехали. Ветер гнал рыжую пыль по грунтовой дороге.
Николь посмотрела на меня, прислонившись к крылу «Мустанга». Масляные пятна на пальцах, загорелые плечи, прищуренные глаза. Она не улыбалась, не из тех, кто улыбается часто, но в лице появилось что-то новое, что-то вроде интереса, спокойного и ненавязчивого.
— У вас есть машина, агент Митчелл? — спросила она.
— Нет. Коллеги уехали.
— Сорок миль до Вашингтона. Далековато пешком.
— Я только что пробежал три мили. Сорок всего в тринадцать раз больше.
— Садитесь, подвезу. — Она открыла пассажирскую дверь. — Но с одним условием.
— Каким?
— В пятницу вечером вы покупаете мне ужин. Где-нибудь, где подают стейк и не играет кантри.
Она сказала это ровным тоном, без кокетства, без игры, как человек, привыкший говорить прямо, потому что на ферме в Вермонте с четырьмя братьями иначе не выживешь.
Я сел в машину.
«Мустанг» рыкнул, развернулся на стоянке и выехал на дорогу. Мэрилендское шоссе лежало перед нами, длинное и прямое, деревья по обочинам, солнце в зените. Радио молчало. Николь вела уверенно, одной рукой на руле, окна опущены, встречный ветер ворошил светлые волосы, выбившиеся из хвоста.
Глава 19
Пожар
В пятницу утром стулья в малом конференц-зале расставили рядами, по шесть в три ряда, как в церкви.
Глория, секретарша Томпсона, занималась этим лично, передвигала стулья, выравнивала ряды по линейке, протирала стол мокрой тряпкой. На ней в этот день вместо обычной серой блузки красовалась нарядная, кремовая, с кружевным воротником, и в ушах поблескивали маленькие серьги, каких я раньше не замечал.
Глория относилась к церемониям серьезно. Для нее здание ФБР по-прежнему оставалось храмом, а вручение медали литургией.
Зал тот самый, где недавно Крейг назначил меня на дело о «Персидской звезде». Та же длинная комната с потолочными флуоресцентными лампами, та же карта Соединенных Штатов на стене, утыканная булавками с цветными флажками, тот же портрет Гувера с бульдожьими щеками, тот же американский флаг в углу.
Но тогда я сидел среди других агентов и не знал, что меня назначат руководить следствием. Теперь же я стоял в первом ряду, в чистой белой рубашке и свежем галстуке, и ждал, пока Крейг закончит читать приказ.
Народу набилось человек двадцать. Дэйв сидел во втором ряду, рукава закатаны, как обычно, на лице выражение одобрительного ожидания, как у отца на выпускном. Тим О'Коннор рядом с ним, в руке бумажный стаканчик с кофе, ерзал на стуле, потому что Тим не умел сидеть неподвижно дольше двух минут.
Маркус Уильямс стоял у стены, у самой двери, скрестив руки на груди, спокойный, прямой, с тем выражением тихого достоинства, каким он провожал все значимые события. Роберт Чен в белом лабораторном халате, не снял, прибежал прямо из лаборатории, сидел в последнем ряду, блокнот на коленях, очки чуть сдвинуты на лоб.
Харви Бэкстер занимал два стула своим грузным телом, костюм мятый, лацканы в привычных пятнах, но лицо добродушное и довольное. Джерри Коллинз примостился в углу, тихий, как всегда, в толстых очках, с карандашом за ухом.