Я вынул блокнот и составил протокол изъятия: три канистры, описание, номера этикеток, местоположение, дата и время обнаружения, подписи двух агентов. Маркус расписался вторым.
Канистры мы оставили на месте, слишком тяжелые для нашей машины, и протокол требовал, чтобы вещественные доказательства вывозила криминалистическая бригада с соблюдением цепочки хранения.
Я позвонил в балтиморское отделение ФБР из таксофона на углу и попросил выслать криминалистов для изъятия улик. Потом набрал домашний номер Томпсона.
Два гудка. Воскресное утро, но Томпсон ждал звонка. Ответил почти сразу.
— Томпсон.
— Сэр, Митчелл. Четвертый склад. Мы нашли три канистры с нафтой в подвале, та же марка, тот же клапан. Отпечатки на поверхности. Склад подготовлен к поджогу. Краузе планировал четвертый пожар.
Тишина. Потом я услышал негромкий звук, Томпсон выдохнул.
— Ордер на арест, — сказал он. — Я звоню прокурору. К завтрашнему утру будет готов. Бери Краузе в понедельник.
— Понял, сэр.
Щелчок. Он бросил трубку.
Я повесил свою. На часах десять двадцать. Воскресное утро, Балтимор, серое небо, запах порта. Криминалисты приедут через полчаса, упакуют канистры, увезут в лабораторию. Завтра утром будет ордер на арест, наручники, допрос. Все идет как положено.
Маркус стоял у машины, прислонившись к крылу, руки скрещены на груди.
— Домой? — спросил он.
Я покачал головой.
— Заедем еще кое-куда.
До ареста осталась одна нерешенная задача.
В пятницу вечером, когда я приехал в Балтимор, я из гостиницы попросил Дэйва поднять всю информацию по окружению Краузе: сотрудники, подрядчики, партнеры. Дэйв отработал субботу из дома, обзванивая торговый реестр Мэриленда, налоговую службу и регистрационную палату балтиморского округа.
Утром, пока мы ехали на четвертый склад, он оставил мне сообщение через дежурного балтиморского отделения, короткое и четкое, как все сообщения Дэйва: «Бухгалтер Краузе — Леонард Хоффман. Уволился в июне, за неделю до первого пожара. Домашний адрес: Гринмаунт-авеню, 1847, Балтимор. Телефон прилагается.»
Июнь. За неделю до первого пожара. Бухгалтер уходит с работы, где проработал, я проверил по реестру, одиннадцать лет, без видимых причин, без нового места, без скандала. Просто уволился. Люди так не делают, если только не знают чего-то, от чего хочется оказаться подальше.
— Маркус, — сказал я, — есть еще одна остановка. Гринмаунт-авеню.
Гринмаунт-авеню жилой район к северу от центра Балтимора, не бедный и не богатый, середина, каких тысячи в американских городах. Кирпичные таунхаусы в два этажа, с одинаковыми каменными ступенями у входа, белыми ставнями и узкими палисадниками за чугунными оградками.
Вдоль тротуара росли вязы, старые, с раскидистыми кронами. На углу бакалея с полосатым тентом, рядом парикмахерская, на столбе объявление о распродаже гаражного инвентаря.
Дом 1847 в середине квартала, ничем не отличающийся от соседних. Белая дверь, латунный номер, на подоконнике горшок с геранью. Я поднялся по ступеням, нажал звонок.
Шаги за дверью. Медленные, тяжелые. Цепочка звякнула, дверь приоткрылась на ширину ладони.
Мужчина лет пятидесяти пяти. Невысокий, полноватый, круглое лицо, залысины, очки в прозрачной пластиковой оправе. Кардиган серый, вязаный, поверх клетчатой рубашки. Домашние тапочки. В руке сложенная воскресная газета «Балтимор Сан», раскрытая на странице кроссвордов.
— Мистер Хоффман? Леонард Хоффман?
— Да?
Я показал удостоверение. Хоффман посмотрел на него, потом на меня, потом на Маркуса за моим плечом. И на лице у него появилось выражение, непохожее ни на страх, ни на удивление.
Скорее, облегчение. Тихое, глубокое облегчение человека, который три месяца ждал стука в дверь и наконец дождался.
Он снял цепочку и открыл дверь полностью.
— Проходите, — сказал он. — Я знал, что вы придете. Удивлен только, что так долго.
Гостиная маленькая, чистая, обставленная скромно, диван с темно-зеленой обивкой, два кресла, журнальный столик со стопкой газет, книжный шкаф с энциклопедией «Британника» в полном наборе и рядом бухгалтерских справочников. На стене фотография молодого Хоффмана в армейской форме, середина сороковых, судя по стрижке и покрою. На каминной полке фарфоровые фигурки, подсвечник и маленький американский флажок в стаканчике.
Хоффман усадил нас в кресла, предложил кофе, я отказался, не до кофе, и сел на диван напротив. Сложил руки на коленях, газету положил рядом. Кроссворд заполнен наполовину, карандашным почерком, мелким и аккуратным. Почерк бухгалтера.