Дэйв стоял у двери, руки опущены, лицо каменное. Маркус у окна, блокнот в руке, но он не писал. Торренс не шевелился.
— А Диллон? — спросил я.
Краузе закрыл глаза на секунду. Открыл.
— Диллон, второй склад. Июль. Я не знал, что он ночует там. Пришел, приготовил все, как надо, фонарь поставил, нафту вылил. Зажег фитиль и пошел к выходу. У двери услышал крик. Диллон проснулся от запаха. Выбежал из-за стеллажей, кричал. Я… — Он провел рукой по лицу. — Мог крикнуть ему: «Беги!» Одно слово. Но тогда он увидит меня. Узнает. Расскажет полиции. И все рухнет. Все двадцать лет моего бизнеса. Пришлось его угомонить.
Он не закончил фразу. Не нужно заканчивать, все в комнате поняли.
Краузе встал из-за стола. Медленно, тяжело, как человек, поднимающий груз, невидимый другим.
Застегнул пиджак на все три пуговицы, верхнюю, среднюю, нижнюю, по порядку, аккуратно, как застегивал каждое утро последние двадцать лет. Одернул полы. Поправил галстук. Протянул руки вперед, запястьями вверх.
Дэйв шагнул от двери, достал наручники из чехла на поясе. Стальные, хромированные, «Смит-Вессон Модель 90», с двойным замком. Защелкнул на левом запястье, потом на правом. Два щелчка, негромких и окончательных.
Краузе посмотрел на наручники. Потом на бухгалтерские книги на столе, раскрытые, с колонками цифр, с карандашными пометками на полях. Двадцать лет цифр, балансов, приходов и расходов. Двадцать лет работы, сведенной к нулю.
Мы вышли из кабинета. Секретарша сидела за столом, руки на коленях, пальцы сцеплены. Лицо побелело. Она смотрела на Краузе в наручниках и не произнесла ни слова.
На улице Краузе остановился. Одна секунда, не больше. Посмотрел на вывеску над дверью: «Краузе Уэрхаузинг, инк.» Белые буквы на темно-зеленом фоне. Потом повернулся и пошел к машине, между Дэйвом и Торренсом, шаг за шагом, ровно, не оглядываясь.
Маркус открыл заднюю дверь «Форда». Краузе сел, наклонив голову, чтобы не удариться о дверной проем. Дэйв сел рядом. Торренс с другой стороны. Двери закрылись.
Я стоял на тротуаре Ганновер-стрит и смотрел на стеклянную дверь офиса, за которой секретарша начала плакать, беззвучно, опустив лицо в ладони. Мимо проехал грузовик с надписью «Бетлехем Стил» на борту, обдав меня запахом дизеля и портовой соли. Чайка крикнула над крышами.
Виктор Краузе приехал в Америку в пятьдесят первом году. Из послевоенной Германии, из руин, из ничего. Построил бизнес с нуля, работал по четырнадцать часов, ни дня отпуска, так сказал Хоффман, и я не видел причин сомневаться.
Аккуратный костюм, крепкое рукопожатие, бухгалтерские книги в порядке, налоги уплачены, ни одной жалобы за двадцать лет. А потом рынок просел, и долги выросли, и банк дал полгода, и где-то между маем и июнем семьдесят второго года Виктор Краузе решил, что цена выживания это две человеческих жизни.
Не от жестокости. Не от безумия. Простая арифметика. Триста сорок тысяч долларов в графе «долг», шестьсот восемьдесят тысяч в графе «страховка». Баланс сходится, если вычесть двух человек из уравнения. Пэйн и Диллон не люди, а статьи расходов, неучтенные и нежелательные, попавшие в баланс по ошибке.
Я сел в машину на переднее сиденье. Маркус завел мотор. На заднем сиденье Краузе сидел между Дэйвом и Торренсом, руки в наручниках на коленях, спина прямая, взгляд перед собой. Молчал. Все, что хотел сказать, уже сказано.
Выехали на шоссе, в сторону Вашингтона. Дождь пошел где-то за Лорелом, мелкий, осенний, первый по-настоящему осенний дождь семьдесят второго года.
Дворники скрипели по стеклу, встречные машины ехали с зажженными фарами. Маркус вел ровно, шестьдесят миль в час, обеими руками на руле.
Никто не разговаривал.
В пятницу вечером я стоял у входа в «Филомена» на М-стрит, в чистой рубашке и единственном приличном пиджаке, темно-синем, купленном в «Брукс Бразерс» на Коннектикут-авеню за шестьдесят пять долларов, и ждал. Без галстука, первый раз за три месяца я вышел из дома без галстука, если не считать пробежки в Форт-Миде, и чувствовал себя странно раздетым, как солдат, забывший надеть каску.
Ресторан итальянский, в цокольном этаже старого кирпичного дома, вход по ступеням вниз, белый тент над дверью, на стекле золотые буквы. Внутри негромко и тепло, столы на двоих с белыми скатертями, свечи в глиняных подсвечниках, плетеные бутылки «Кьянти» на полках, красно-белая клетка на занавесках, запах чеснока, томатного соуса и свежего хлеба.
Из кухни доносился стук ножей и голос повара, командующего по-итальянски. Музыка тихая, кто-то играл на аккордеоне, не живьем, с пластинки, мягкие неаполитанские мелодии.