Она пришла в семь часов пять минут. Без формы, без нашивки Секретной службы, без кобуры на поясе, и это оказалось неожиданнее, чем я предполагал.
Темное платье, простое, без рисунка, длиной чуть ниже колена, открывающее загорелые плечи и тонкие ключицы. Волосы распущены, темные, до лопаток, чуть вьющиеся на концах, в ресторанном полумраке отливающие каштановым.
На шее тонкая серебряная цепочка с маленьким кулоном, я не разглядел, каким. Губы тронуты помадой, совсем немного, темно-красной. Каблуки невысокие, дюйма два, но на каблуках она казалась выше, и двигалась иначе, не армейским шагом, а мягче, плавнее, хотя осанка осталась та же, прямая и уверенная.
Ее было трудно узнать. И невозможно не узнать.
— Здравствуйте, агент Митчелл.
— Здравствуйте, агент Фарр. Вы опоздали на пять минут.
— Это называется стратегическая задержка. Учат на курсах Секретной службы.
— Нас в ФБР учат приходить на семь минут раньше.
— Поэтому вы всегда выглядите так, будто ждете кого-то.
Я усмехнулся. Она тоже, одним уголком рта, коротко, так же, как на финише в Форт-Миде, когда я сказал, что она хорошо бегает.
Мы сели за столик у стены, в углу, подальше от входа. Официант, молодой итальянец с густыми черными усами и фартуком до колен, принес меню, зажег свечу, налил воду в стаканы.
Меню рукописное, на плотном картоне, каллиграфическим почерком: «Спагетти аль помодоро», «Лазанья алла болоньезе», «Оссо буко», «Сальтимбокка». Цены вменяемые, три-четыре доллара за основное блюдо, доллар за салат, два за бутылку «Кьянти».
Николь заказала «оссо буко» и салат. Я взял стейк и спагетти. Бутылку «Кьянти» на двоих.
Вино пришло в плетеной бутылке, красное, терпкое, с привкусом вишни и дубовой бочки. Официант разлил по стаканам, не по бокалам, здесь подавали в простых стаканах, толстостенных, без ножки, как в римской траттории.
Мы пили вино и разговаривали.
Сначала о работе, осторожно, по касательной, как разговаривают люди из двух закрытых ведомств, привыкшие не произносить вслух того, что не положено произносить. Николь рассказывала про Секретную службу: охрана иностранных делегаций, протоколы безопасности на официальных мероприятиях, бесконечные часы стоя в коридорах и у дверей, пока за закрытыми дверями решаются судьбы стран. Ее хотят перевести на президентскую охрану, первую женщину в истории ведомства, но пока тормозят, потому что нет прецедента, а без прецедента бюрократия не движется.
— Они не знают, куда меня поставить, — сказала она, вращая стакан на скатерти. — Женщина в президентской охране это вопрос протокола, а протокол написан мужчинами для мужчин. Какой туалет использовать на дежурстве, в какой раздевалке переодеваться, как стоять в оцеплении, если рядом пятеро мужчин ростом шесть футов. Они решают эти вопросы уже полгода.
— А стреляете вы все равно лучше всех пятерых.
— Стреляю да. Бегаю тоже. Протокол от этого не меняется. — Она отпила вино. — А вы? Расскажите что-нибудь, что можно рассказать.
Я рассказал, немного, общими чертами, без фамилий и подробностей. Кражу из музея, перелет в Швейцарию, работу на пожарищах. Она слушала, не перебивая, подбородок на сложенных руках, карие глаза в свете свечи. Слушала как человек, понимающий, что такое дело, и не нуждающийся в объяснениях, зачем агент отменяет ужин в воскресенье ради канистр в подвале.
Потом разговор сместился. Второй стакан вина, потом третий, и формальность растворилась вместе с первыми глотками.
— Вермонт? — переспросил я. — На биатлоне вы говорили про ферму и четырех братьев.
— Ричмонд, Вермонт. Двести акров, двадцать коров, яблоневый сад, кленовый сироп весной. Отец полковник в отставке, служил в Корее, потом купил ферму и решил, что детей нужно воспитывать, как новобранцев. Подъем в пять тридцать, физзарядка, завтрак, работа. Стрелять научил меня в десять лет, из двадцатидвухкалиберной «Ремингтон Нейлон 66», пластиковый приклад, легкая, для ребенка самое то. К четырнадцати я стреляла лучше всех четырех братьев, и отец перестал удивляться. Бегать начала тогда же, не по стадиону, по холмам, по грунтовке, через лес, три мили до школы и три обратно, в любую погоду. Зимой по снегу, весной по грязи.
— Три мили для вас разминка, — повторил я слова Дэйва.
— Да, верно. Три мили это разминка. Настоящая работа начинается после шести.
Она говорила об этом просто, без рисовки, как о погоде или расписании автобусов, факт, а не достижение. Выросла на стрельбище, бегала по холмам, чинила тракторы с братьями, доила коров и стреляла ворон с изгороди, а потом уехала в Вашингтон, поступила в Секретную службу и начала ломать стеклянные потолки одной головой, без инструкции и без посторонней помощи.