Такие люди не ждут разрешения. Они приходят и берут то, что считают справедливым, спокойно, уверенно, без крика и без извинений.
Принесли еду. «Оссо буко» Николь голень телятины в густом томатном соусе, мясо отходило от кости, посыпано мелко нарезанной лимонной цедрой и петрушкой, рядом ризотто по-милански, шафрановое, желтое.
Мой стейк толстый, на полтора дюйма, зажаренный на чугунной сковороде, с коркой, с кровью внутри. Спагетти в отдельной тарелке, с маслом и пармезаном.
Мы ели и продолжали разговаривать, и я заметил, что Николь ест так же, как бегает и стреляет, экономно, точно, с удовольствием, но без суеты. Нож в правой руке, вилка в левой, каждое движение отмерено.
И при этом ни тени солдатской скованности; она откидывалась назад, смеялась, наклонялась к свече, и тени ложились на скулы и ключицы, и волосы скользили по плечам каждый раз, когда она поворачивала голову.
Бутылка «Кьянти» опустела, мы заказали вторую. Свеча догорела, официант принес новую.
— Вы живете один? — спросила она.
— Один. Квартира на Дюпон-серкл, третий этаж. Диван, телефон, холодильник с консервированным супом.
— Впечатляющий набор.
— Агент ФБР со стажем четыре месяца. Роскоши не предполагается.
— У меня тоже нет роскоши. Квартира в Фогги-Боттом, третий этаж, окна на Потомак. Но кофе варю хороший.
Она сказала это ровным тоном, глядя мне в глаза, без кокетства и без игры, прямо, как предложение, не требующее расшифровки. Так же прямо, как в Форт-Миде, когда сказала про ужин.
Николь не играла в намеки. Намеки роскошь для людей с лишним временем, а у женщины, выросшей с четырьмя братьями на двухсотакровой ферме, лишнего времени не водилось.
— Хороший кофе серьезный аргумент, — сказал я.
— Я знаю.
Расплатились, одиннадцать долларов с чаевыми, и вышли. М-стрит в десять вечера: желтые фонари, закрывающиеся магазины, такси, пары, идущие из ресторанов, далекая музыка из баров. Сентябрьский воздух теплый и мягкий, пахнет опавшими листьями и рекой.
Глава 25
Николь
До Фогги-Боттом пятнадцать минут пешком, по М-стрит на восток, потом направо, к Потомаку. Шли рядом, не касаясь друг друга, но близко, на расстоянии вытянутой ладони, и я чувствовал тепло, идущее от нее, или воображал его, что одно и то же.
Ее дом — старый кирпичный пятиэтажник на Двадцать пятой улице, у перекрестка с Ай-стрит, в двух кварталах от набережной. Подъезд с тяжелой дверью, вестибюль с почтовыми ящиками и запахом стирального порошка, лестница наверх, третий этаж. Дверь с номером 3Б, замок щелкнул, Николь толкнула дверь плечом.
Квартира: две комнаты, маленькие, чистые, без лишнего. Гостиная с кухонным углом: раковина, газовая плита, холодильник «Фриджидэр», стол на двоих у окна.
Стены белые, на одной фотография в рамке: горный пейзаж, зеленые склоны, ферма внизу, крошечная, как игрушечная. Вермонт. На полке у окна несколько книг: Грэм Грин, Ле Карре и Агата Кристи стоят в ряд, корешки потертые, читаные.
Рядом маленькое радио «Зенит», транзисторное, черное, с круглым динамиком. На подоконнике кактус в глиняном горшке и бинокль «Бушнелл», компактный, в кожаном чехле. Профессиональная привычка или привычка фермерской девочки, высматривающей ястребов над курятником.
Окно открыто, занавеска колыхалась от ночного ветра с Потомака. Река угадывалась внизу, темная, широкая, с отражениями фонарей на набережной и далекими огнями Росслина на виргинском берегу.
Николь бросила сумочку на стул, скинула туфли. Босиком прошла к кухонному углу, включила конфорку, поставила кофейник.
— Кофе или вода?
— Кофе.
Она насыпала молотый кофе в металлический фильтр, залила воду, поставила на огонь. Голубое пламя обхватило дно кофейника. Запах молотых зерен, настоящих, не «Максвелл Хаус» из банки, а свежемолотых, темной обжарки.
Николь повернулась ко мне, прислонилась к кухонной стойке, скрестила руки. Босые ноги на линолеумном полу, темное платье, серебряная цепочка на шее, волосы на плечах.
В полумраке кухни, при свете уличного фонаря из окна и голубом мерцании газовой горелки, ее лицо казалось мягче, чем днем, скулы, тени под глазами, прищур, все то же, но освещенное иначе, как пейзаж на закате, когда привычные контуры приобретают новую глубину.
— Вы не пришли ради кофе, агент Митчелл, — сказала она.