Я листал рапорт Пирса. Факты изложены скупо, но точно, даты, имена, суммы, адреса. Пирс профессионал, видно по стилю, он не делает выводов, только предоставляет данные и предлагает ФБР сделать выводы самому. Внизу последней страницы рукописная приписка, синими чернилами: «По моему мнению, обстоятельства смерти Уэстона заслуживают углубленной проверки. Пирс.»
Я перевернул страницу и посмотрел на токсикологический протокол. Стандартный бланк патологоанатомической лаборатории округа Колумбия, список из тридцати позиций, от алкоголя и барбитуратов до мышьяка и стрихнина.
Тридцать позиций, тридцать раз «отр.» или норма. Чисто. Стандартная панель семьдесят второго года, тридцать веществ, проверенных, известных, каталогизированных. Тридцать ловушек, расставленных на тридцать зверей.
Но зверей больше тридцати.
Я закрыл папку.
— Мне нужно поговорить с Ченом, — сказал я. — И добраться до образцов тканей из морга, пока их не утилизировали.
Томпсон посмотрел на меня. Долго, секунд пять, это для Томпсона много, обычно он принимает решение за две.
— Ты знаешь что-то, чего нет в этой папке, — сказал он. Не вопросительно, а утвердительно.
— Знаю, что стандартная панель из тридцати позиций не включает сердечные гликозиды. Дигитоксин, дигоксин, олеандрин. Вещества растительного происхождения, содержащиеся в наперстянке, олеандре и ряде других растений. В терапевтической дозе лекарство от аритмии. В большой дозе яд, вызывающий остановку сердца. Картина при вскрытии неотличима от острого инфаркта миокарда. Концентрация в крови падает в течение нескольких часов после смерти, и если патологоанатом не ищет специально, он не найдет. А специально не ищет никто, потому что в стандартной панели этих веществ нет.
Томпсон перестал крутить сигару. Положил на стол.
— Откуда ты это знаешь, Митчелл?
— Читал, — сказал я. Та же фраза, что и всегда. — Учебник по судебной токсикологии.
Томпсон смотрел на меня еще три секунды. Потом медленно кивнул.
— Ладно. Читал так читал. — Он подвинул телефон к краю стола. — Звони Чену. Потом езжай в морг, забери образцы. Если ткани утилизированы, узнай, можно ли эксгумировать. И Митчелл.
— Сэр?
— Семейный врач и любовник жены один и тот же человек. Доктор Фрейзер. Врач, имеющий доступ к медикаментам. Держи это в голове.
— Держу, сэр.
— И будь осторожен. Лоббист в Кливленд-Парке это не складовщик в Балтиморе. У вдовы адвокаты, связи, деньги и сенаторы на быстром наборе. Если облажаешься, мне звонить будет не окружной прокурор, а Белый дом.
— Понял.
— Иди.
Я взял папку, встал, вышел из кабинета. В коридоре привычный шум рабочего понедельника, стук пишущих машинок, телефонные звонки, голоса, запах кофе.
Тим О'Коннор прошел мимо с пончиком в руке и газетой под мышкой, кивнул на ходу. Джерри Коллинз печатал за столом, не поднимая головы, пальцы мелькали над клавишами «Ройал Квайет Де Люкс» с такой скоростью, что казались размытыми.
Я спустился в подвал, к Чену. По бетонной лестнице, мимо складских помещений, мимо архива, до знакомой двери с табличкой «Криминалистическая лаборатория. Посторонним вход воспрещен.»
Постучал. Вошел.
Чен сидел у микроскопа «Лейтц Ортоплан», в белом халате, очки на лбу, записывал что-то в лабораторный журнал. Поднял голову.
— Итан. Рано для понедельника.
— Роберт, мне нужна твоя помощь. Новое дело. — Я положил папку на стол, рядом с микроскопом. — Возможное отравление сердечными гликозидами. Дигитоксин или дигоксин. Стандартная токсикология ничего не показала, потому что гликозиды не входят в панель. Мне нужен метод, способный обнаружить их следы в тканях через три недели после смерти. И мне нужно успеть забрать образцы из морга до утилизации.
Чен снял очки, протер. Надел обратно. Посмотрел на меня поверх оправы.
— Дигитоксин, — повторил он. — Интересно. — Помолчал. — Радиоиммунологический анализ. Единственный метод с достаточной чувствительностью для обнаружения гликозидов в тканях через такой срок. Проблема в том, что для радиоиммуноанализа нужны антитела к дигитоксину и радиоизотопная метка. У нас в лаборатории этого нет.