Я посмотрел на него. Хэнк смотрел в ответ, спокойно, без выражения. Лицо человека, прожившего шестьдесят лет и повидавшего достаточно, чтобы не объяснять очевидное.
— Откуда ты знаешь, что он мне что-то предлагал?
Хэнк затянулся снова. Стряхнул пепел. Поднял газету и вернулся к спортивной странице.
Я постоял секунду. Потом кивнул, взял чехол и вышел на парковку.
Николь уже стояла у машины. Солнце поднялось высоко, гравий нагрелся и отдавал жаром.
С Роут-50 доносился шум проезжающих машин и далекие гудки клаксона. Воздух пах бензином, нагретым асфальтом и, совсем слабо, порохом, из вентиляционных решеток на стене.
Я открыл багажник, убрал оружие. Николь положила сумку рядом.
Сели в машину. Завел двигатель и включил радио. Диктор на WTOP передавал новости, Никсон вернулся из Кэмп-Дэвида, сенатор Эрвин выступит с заявлением по Уотергейту в понедельник. Погода ясная, восемьдесят два по Фаренгейту, влажность шестьдесят процентов.
Выехал на Роут-50, на запад, в сторону Вашингтона.
Николь молча смотрела в окно. Мимо проплывали заправки, закусочные, автосалон «Крайслер-Плимут» с гирляндами красно-белых флажков над площадкой.
Визитка лежала во внутреннем кармане, рядом с удостоверением ФБР. Карточка потоньше, удостоверение потолще. Два мира, вложенных один в другой, как матрешка.
Я вел машину и молчал. Николь тоже молчала. Радио играло рекламу зубной пасты «Крест», «одобрена Американской стоматологической ассоциацией!», и в этой тишине между двумя людьми, умеющими молчать, суббота катилась дальше, к полудню, к следующей неделе, к понедельнику, когда начнется новое дело.
Глава 5
Жидкое золото
В понедельник, в девять утра я пришел немного позже чем обычно.
Линолеум в коридоре бежевый, местами продавленный до темных пятен у дверных порогов. Лампы дневного света гудели тихо, одна из четырех мигала, и никто, видимо, не собирался ее менять.
Я прошел через наш кабинет к двери с табличкой «Р. Томпсон, начальник отдела расследований» и вошел, не дожидаясь ответа. Томпсон не ждал стука, он ждал доклада.
Кабинет знакомый, маленький, десять на двенадцать футов, окно на Пенсильвания-авеню. Жалюзи полуоткрыты, утреннее солнце полосами лежит на ковровом покрытии, выцветшем до цвета табачного пепла.
Пока я был в Нью-Йорке, босс сделал тут небольшой ремонт и перестановку. Стены украшены деревянными панелями до половины высоты, выше кремовая краска с трещинкой над дверной рамой.
На стене за столом теперь висел портрет директора ФБР Патрика Грея в рамке под стеклом, рядом благодарственная грамота от Министерства юстиции за 1968 год и фотография молодого Томпсона, он пожимал руку кому-то важному, лица не разобрать на расстоянии.
Стол металлический, «Стилкейс», серый, шестьдесят на тридцать дюймов, заваленный так, как может завалить рабочее место только человек, проработавший в ФБР десятки лет. Стопки папок в манильских конвертах, бумажные полоски телетайпа, скрученные в рулоны, стакан с карандашами и ручками, настольный календарь с оторванными листками до сегодняшнего числа.
Телефон «Вестерн Электрик» модель 500, черный, трубка на рычаге. Рядом красный телефон с гербом на диске, прямая линия к заместителю директора.
На привычном месте пепельницы тяжелой стеклянной, с логотипом отеля «Мейфлауэр», простоявшей на этом столе, кажется, со времен Гувера теперь стояла пустая кофейная кружка с надписью «Лучший папа» и початая пачка мятных леденцов «Хоулс» в зеленой обертке, развернутая до третьего леденца.
Томпсон сидел с выражением человека, лишенного чего-то жизненно необходимого.
Пятьдесят четыре года, плотное телосложение, седеющие волосы зачесаны назад. Костюм-тройка темно-серого цвета, жилетка застегнута на все пуговицы, белая рубашка, узкий темный галстук.
Карманные часы на цепочке свисали из кармана жилетки, привычка с пятидесятых, наручных часов Томпсон не носил принципиально. Лицо тяжелое, морщины вокруг рта глубже обычного. Глаза за очками в темной оправе смотрели на меня с тем выражением, с каким смотрит опытный хирург на очередного больного аппендицитом, устало, но профессионально.
Неделю назад жена Томпсона, Маргарет, позвонила ему на работу и сообщила, что доктор Фельдман категорически запретил сигары. Давление зашкаливает, она назвала какую-то цифру, после которой доктора начинают нервничать.
Томпсон не спорил с Маргарет вслух. Просто убрал «Маканудо» в ящик стола, купил «Хоулс» и сделался невыносим.