Я лег за упор. Приклад М40 тяжелый, ложемент из орехового дерева, шершавый, как будто дерево живое.
Приложил щеку к гребню, нашел глазом окуляр прицела «Редфилд». Десятикратное увеличение сразу чувствуется, мишень прыгнула навстречу, фанерный прямоугольник с черным кружком в центре. Перекрестие это тонкие черные нити, пересекающиеся точно на кружке.
Флажок под сорок пять градусов, справа. Средний ветер, восемь-десять миль в час.
Поправка примерно шесть дюймов влево. Я передвинул перекрестие на шесть дюймов правее центра, чтобы ветер снес пулю обратно к середине.
Вдох. Выдох. Задержка дыхания.
Выстрел. Грохот М40 отличается от.38, он глубже, протяжнее, с резким ударом приклада в плечо.
Мишень дернулась в перекрестии прицела, я увидел дырку, на краю силуэта, справа от центра на четыре дюйма. Ветер изменился в момент выстрела, порыв усилился.
Перезарядил. Открыл затвор, горячая, латунная гильза вылетела вправо.
Дослал новый патрон. Посмотрел на флажок, все еще сорок пять градусов, но чуть левее.
Скорректировал прицел.
Выстрел. Ближе к центру, дюйма два правее.
В третий раз я попал в центральную зону.
Добсон стрелял рядом, с той же дистанции. Три выстрела и три попадания. Все пули в черном кружке.
Он не делал паузы между выстрелами длиннее пяти секунд. Посмотрел в прицел, выстрелил и перезарядил. Как метроном.
К четвертой серии я тоже попадал три из трех. Выучился читать ветер. Не сразу, но затем понял простую логику: флажок, угол, поправка и вынос. Чак стоял за нами, наблюдал и кивал.
— Быстро учится, — сказал он Тейлору.
Добсон посмотрел на мою мишень, потом на свою. Отложил винтовку и повернулся ко мне.
— Вы хорошо читаете ветер. Но дышите неправильно.
— Что именно?
— Задержку делаете в середине вдоха. Мышцы напряжены, пульс на верхней точке. Перекрестие дергается между ударами сердца. — Он встал за упор и показал. — Задерживайте на выдохе. Вдохнули полной грудью, выпустили воздух на три четверти, остановились. Мышцы расслаблены, пульс на нижней точке. Промежуток между ударами сердца длиннее. Перекрестие стоит.
Я попробовал. Вдох. Выдох на три четверти. Задержка. Мушка неподвижна. Не дергается, не плывет. Стоит на кружке, как приклеенная.
Выстрел. Попадание точно в центр.
Разница ощутимая. Стреляли еще час. Добсон предложил, по пять выстрелов, считаем кучность. Четыреста ярдов, ветер умеренный. Я согласился.
Добсон положил пять пуль в круг диаметром три дюйма. Я посмотрел на мишень, пять отверстий, рядом друг с другом, как пальцы сжатого кулака.
Моя мишень в итоге пять пуль в круг три с половиной дюйма. Полдюйма разницы.
Добсон взял мою мишень, посмотрел на свет. Потом положил на стол рядом со своей.
— Вы часто ходите в тир? — спросил он.
— Три-четыре раза в неделю.
— Я так и подумал. Оно и видно. — Пауза. — Полдюйма это технический вопрос, не природный. Исправляется за месяц правильной практики.
Он говорил без покровительства, как механик, ставящий диагноз двигателю, спокойно, точно, по делу.
Чак стоял рядом и ухмылялся в усы.
Солнце село за горизонт, оставив широкую оранжевую полосу на западе, и жара чуть отступила, с девяноста пяти до восьмидесяти семи. Разница незначительная для тела, но ощутимая для духа.
Мы сидели под навесом, Чак открыл еще «Лоун Стар», достал холодные банки из ведра со льдом. Угли в жаровне догорали, пахло мескитовым дымом и остывающей землей.
Разговор шел без определенной темы, как бывает между людьми, которые провели вместе полдня с оружием в руках. Чак рассказывал про нефтяной бум, как Хьюстон за десять лет вырос вдвое, как земля, стоившая по двадцать долларов за акр, теперь продается по пятьсот, как техасцы шутят, что скоро обгонят Даллас, и что это считается угрозой, а не прогнозом.
Тейлор заговорил про «Хьюстон Астрос», сезон закончился, команда финишировала последней, и говорить об этом на ранчо примерно так же уместно, как поминать Уотергейт на званом обеде. Чак отмахнулся: «Бейсбол для людей, у которых нет лошадей.»
Тишина. Сверчки завели вечернюю песню, монотонную, как тиканье часов. Собаки легли у ступеней веранды, вытянув лапы. Над горизонтом зажглись первые звезды, яркие, крупные, такие только в Техасе, небо здесь ближе, чем в Вашингтоне, и звезды кажутся вдвое больше.