Медленно поднял руки. Нефть потекла по предплечьям, с локтей, капли упали на гравий.
— Федеральное бюро расследований, — повторил я. — У меня ордер на арест и обыск транспортного средства. Ваше имя?
Тишина. Сверчки. Далекий гул хайвэя.
— Пабло Ромеро, — наконец сказал он.
Голос ровный, без дрожи. Акцент мексиканский, легкий, но заметный.
— Мистер Ромеро, вы задержаны по обвинению в хищении нефти с федерально лицензированного объекта, мошенничестве с документами и нарушении условий лицензии Комиссии по межштатной торговле. У вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. У вас есть право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет назначен вам судом.
Ромеро слушал. Лицо неподвижное, как маска. Нефть на руках блестела.
— Вы понимаете меня?
— Да.
Коул подошел к нему и надел наручники, запястья скользкие от нефти, стальные браслеты щелкнули с усилием. Ромеро не сопротивлялся. Стоял, руки за спиной, и смотрел прямо перед собой.
Я открыл дверь кабины «Мэка». Внутри стандартная кабина грузовика, виниловое сиденье, руль, приборная панель, пепельница с окурками, пустая банка «Кока-Колы» на полу, радио, настроенное на мексиканскую станцию.
На пассажирском сиденье бумажный пакет из продуктового магазина «Рэндоллс». Я открыл, внутри пачка долларовых купюр, перевязанная резинкой. На глаз тысячи две-три.
В бардачке накладная: «Вывоз промышленных отходов. Заказчик: Диккерт Р.» Знакомая подпись.
Я вытащил накладную двумя пальцами, за край, положил в прозрачный пластиковый пакет для улик. Опечатал.
Коул посадил Ромеро на заднее сиденье «Форда». Ромеро сел молча, прислонился к спинке, закрыл глаза.
Нефть с комбинезона впиталась в обивку, Коул потом сказал, что запах не выветрится до конца года.
Я подошел к цистерне грузовика. Стальная, овальная, литров на двенадцать тысяч, то есть три тысячи галлонов. На боку белая надпись «Агилера Хаулинг» и ниже, мельче: «Промышленные химические отходы.»
Я открутил смотровой лючок на верхней части цистерны. Внутри черная жидкость, тяжелая, густая, с радужной пленкой на поверхности.
Сырая нефть. Запах ударил в ноздри, концентрированный, как в закрытом резервуаре, и я отступил на шаг, прикрыв нос тыльной стороной руки.
Три тысячи галлонов. По три с половиной доллара за баррель, десять с половиной тысяч долларов оптовой стоимости, стоящих в стальной бочке посреди хьюстонского пустыря в два часа ночи. Ради этих денег убили человека, проработавшего на терминале двадцать лет.
Остерман подъехал на «Шевроле» молодой, лет тридцати, стриженный коротко, в клетчатой рубашке, «Смит-Вессон» на поясе. Кивнул мне, посмотрел на грузовик, на лужу нефти у горловины и на Ромеро, сидящего в машине.
— Нужен эвакуатор для грузовика, — сказал Коул. — Вызови через отделение. Пусть отгонят на штрафную стоянку ФБР. Опечатать, не трогать и не открывать.
Остерман кивнул и пошел к рации.
Я достал из кармана монету, десять центов, и пошел к телефонной будке на углу хайвэя, в двухстах ярдах от пустыря. Синяя будка «Белл», стекло мутное, лампочка внутри перегорела.
Бросил монету в аппарат. Набрал номер через оператора.
Три гудка. Четыре. Пять.
— Томпсон, — голос хриплый и сонный.
— Это Митчелл. Два пятнадцать ночи, техасское время. Водитель взят. Цистерна полная. Накладная с подписью Диккерта в пакете для улик.
Пауза. Шорох, видимо, Томпсон сел в кровати. Телефон у него в спальне у изголовья.
— Что говорит водитель?
— Просит адвоката.
— Они всегда так говорят. — Он помолчал. — А что Диккерт?
— Завтра утром. Возьмем на терминале. Ордер готов.
— Хорошо. — Он опять помолчал. Потом добавил, тише: — Хорошая работа, Митчелл. — И сразу, громче, как будто пожалел о мягкости: — Теперь иди спать. Завтра тебе понадобится свежая голова.
И положил трубку.
Я стоял в телефонной будке, в темноте, в жаре, и смотрел через мутное стекло на пустырь. Фары «Форда» все еще горели. В свете фар виднелся грузовик с краденой нефтью, лужа черной жидкости на гравии, силуэт Коула, записывающего что-то в блокнот, прислонившись к капоту.
Дальше забор терминала, стальные резервуары, спящие в ночи, пятьдесят футов стали и нефти. Еще дальше факелы нефтеперегонных заводов на горизонте, далекие, оранжевые, горящие всю ночь, каждую ночь, без перерыва.
Я вышел из будки и направился к машине. Гравий хрустел под ботинками. Сверчки стрекотали, а Хьюстон спал.