Я сидел на стуле напротив, блокнот на колене, ручка «Паркер Джоттер» в правой руке. Дэйв у двери, на табурете, принесенном из кухни, тоже с блокнотом. Только ручка и бумага, как в большинстве допросов семьдесят второго года, проведенных не в стенах офиса.
Мы узнали всю схему, с самого начала. Шоу пришел к Вессону три года назад, в конце шестьдесят девятого, ноябрь или декабрь, Вессон не помнил точнее.
Нашел через знакомого преподавателя в Школе визуальных искусств, попросил рекомендацию на «молодого, технически сильного, готового к конфиденциальной работе». Преподаватель, Вессон не назвал имени, но пообещал назвать позже, порекомендовал троих. Шоу выбрал Вессона.
Предложил рисовать в стиле Рейна, по три-четыре полотна в квартал, восемьсот долларов за работу. Шоу предоставлял образцы, фотографии подлинных работ Рейна, каталоги выставок, несколько набросков, подписанных Рейном, давал и общие указания по размеру, палитре, настроению.
Вессон работал в мастерской в Хобокене, готовые холсты забирал курьер, молодой парень, Вессон знал его только как «Тони», приезжал раз в месяц на «Фольксвагене» с нью-джерсийскими номерами, забирал картину, оставлял конверт. Деньги отдавал наличными, мелкими купюрами, двадцатки и десятки. Без расписок, без квитанций.
— Шоу объяснил, зачем? — спросил я.
— Сказал, что это для частных клиентов, — ответил Вессон. — Коллекционеры, которые хотят «Рейна», но не могут позволить оригинал. Вроде лицензированных копий, только без лицензии. Он говорил, что Рейн в курсе и получает долю.
— Ты поверил?
Вессон посмотрел на свои руки.
— Я хотел поверить. Восемьсот долларов за картину это три месяца аренды. Я жил на двести в месяц, квартира сто двадцать, еда сорок, краски остальное. Выставок у меня не предвиделось. Галерей ни одной. Я рисовал каждый день и не мог продать ни одну работу за пять лет. А Шоу предложил деньги за то, что я делаю лучше всего, рисую. Только не под своим именем.
Он замолчал. Потом продолжил.
Сорок одно полотно за три года. Примерно одно в месяц, с перерывами летом, когда Шоу говорил «рынок спит».
Техника вскоре появилась, Вессон изучал фотографии Рейна, запоминал палитру, фактуру, ритм мазков, общий характер композиций. Не копировал конкретные работы, а рисовал «в духе», новые полотна, не существовавшие в каталогах Рейна, но стилистически неотличимые.
Или почти неотличимые. Холсты покупал готовые, фабричные, в художественном магазине «Утрехт» на Канал-стрит, Манхэттен, не грунтовал сам. Краски «Грамбахер», стандартная серия, потому что дешевле «Вильямсберг» и продается в том же магазине.
— Кто ставил подпись Рейна на холстах? — спросил я.
— Я. Шоу дал мне образец, фотографию подписи с одного из подлинников. Я копировал. Белила, тонкая кисть, внизу справа. Каждый раз.
— Ты видел Рейна лично?
Вессон кивнул. Медленно, как человек, подходящий к самой тяжелой части рассказа.
— Один раз. Год назад, осенью семьдесят первого. Рейн пришел ко мне в мастерскую. Без предупреждения, без звонка. Просто стоял в дверях, высокий, худой, в черном пальто, щетина на подбородке, глаза красные. Пахло виски. Он вошел, не спросив. Прошел вдоль стены, посмотрел на холсты, у меня стояли три незаконченных, для Шоу, и шесть моих, настоящих. Рейн посмотрел на все. Молча. Ни слова не сказал. Потом повернулся и ушел. Закрыл дверь тихо, как будто не открывал.
— И ты понял, что он знает.
— Да. Без слов, просто так. Человек, рисующий тридцать лет, отличает собственную руку от чужой с первого взгляда. Ему не нужен ни Финч с лупой, ни ваша лаборатория с приборами. Он просто посмотрел и увидел. И ушел.
— Что было после этого?
— Ничего. Шоу не перезванивал неделю. Потом позвонил как ни в чем не бывало, попросил следующую работу. Я спросил: «Рейн знает?» Шоу ответил: «Все улажено.» Больше я не спрашивал.
Пауза. Вессон расцепил пальцы, сжал кулаки, разжал снова.
— Последнее полотно я отдал «Тони» в августе. Потом двадцать третьего сентября, открыл «Нью-Йорк Таймс» и прочитал некролог. Шесть строк. «Виктор Рейн, 47 лет, художник-абстракционист, скончался в Нью-Йорке, причина смерти устанавливается.» На следующий день другая заметка, про передозировку и самоубийство. Я перестал отвечать на звонки. Шоу звонил четыре раза за две недели. Я не поднимал трубку.
— Почему?
Вессон посмотрел на меня.
— Потому что я увидел шесть строк в газете, агент Митчелл. Человек, рисовавший тридцать лет, от которого зависела вся схема, шестьсот тысяч оборота за три года, вдруг глотает снотворное через две недели после того, как пришел ко мне и увидел подделки. — Пауза. — Я не дурак. Я иногда умею раскинуть мозгами.