Дэйв стоял у бордюра, прислонившись к синему «Форд Фэрлейн» шестьдесят седьмого года, наша обычная машина, с ржавчиной на крыльях и двигателем, работавшим исправнее, чем выглядел кузов. Галстук ослаблен, рукава закатаны до локтей, в руке неизменный бумажный стаканчик из кафе терминала. Увидел меня, поднял стаканчик.
— Загорел, — сказал он, оглядывая мое лицо.
— Две недели в Техасе. Там загораешь, даже если сидишь в машине с закрытыми окнами.
— Похож на вьетнамца из тех, что привозят из джунглей. — Он забрал сумку и бросил в багажник. — Как Хьюстон?
— Жарко, громко и пахнет нефтью.
— Звучит как реклама для туристов.
Сели в машину. Дэйв вывернул на подъездную дорогу, потом на Даллес-Эксесс-роуд, в сторону Вашингтона.
Деревья мелькнули вдоль дороги, дубы, клены. Они стояли в полном осеннем убранстве, красные, желтые, оранжевые, как страницы из рекламного буклета автомобильной компании, где «Шевроле» едет по осенней аллее.
В Хьюстоне деревья не меняют цвет. Там два состояния, зеленый и мертвый.
— Рассказывай, — сказал Дэйв. — Томпсон знает, но я нет. Что ты там нашел?
Я рассказал, коротко, без подробностей, которые завтра будут в докладе. Нефть, труба, цистерна. Убитый охранник. Арест водителя и Агилеры. Диккерт мертв. Варгас тоже, погиб при задержании.
Дэйв слушал, не перебивая. Вел машину одной рукой, другой держал стаканчик, время от времени отпивая остывший кофе.
— Двое мертвых в результате расследования, — сказал он, когда я закончил. — Томпсон будет в восторге.
— Томпсон никогда не бывает в восторге. Он бывает недоволен чуть меньше, чем обычно.
— Справедливо. — Дэйв выбросил пустой стаканчик в окно, привычка, от которой я безуспешно пытался его отучить. — У нас тут тоже новости. Маркус закрыл дело о подделке водительских прав, три ареста, два в Мэриленде, один в Вирджинии. Тим поругался с Моррисом из-за парковочного места, Моррис назвал его ирландским хулиганом, Тим назвал Морриса лысеющим бюрократом, Томпсон послал обоих в подвал сортировать архив за шестьдесят восьмой год. Считает, что физический труд лечит дурные манеры.
— Помогло?
— Тим вышел из подвала через три часа, весь в пыли, и сказал, что нашел папку с делом о фальшивых купонах семидесятого года, которую ищут уже девять месяцев. Моррис вышел через четыре часа, чихнул двенадцать раз и ушел домой с мигренью. Томпсон сказал, что результат превзошел ожидания.
За окном показался Арлингтон, мост через Потомак, вечерний Вашингтон. Огни на набережной, Мемориал Линкольна, белый, подсвеченный и торжественный. Капитолий вдалеке, купол тонул в ореоле прожекторов. Машин мало, сейчас восемь вечера, жители разошлись по домам.
— Кстати, — сказал Дэйв. Тон не изменился, в голосе будничные интонации, но рука на руле чуть сместилась. — Рой Тэннер умер.
Глава 16
Возвращение
Я вспомнил почти сразу, но решил переспросить.
— Кто умер?
— Тэннер. Помощник галерейщика Шоу. По делу художника, помнишь? Давал показания под протокол, на магнитную ленту. Описал убийство Рейна, назвал сумму и подтвердил заказ.
— Когда?
— Обнаружен в квартире три дня назад. Соседка вызвала полицию, почуяла неприятный запах. Сердечная недостаточность. Сорок четыре года.
Я смотрел на дорогу. На мост и реку. На мерцающие огни города. Мемориал Линкольна, белый мрамор в темноте.
Рой Тэннер. Сорок четыре года. Живой свидетель по закрытому делу. Он дал показания, назвал имена и подтвердил факты.
На магнитной ленте осталась запись, в архиве протоколы допроса. Все официально и подшито. Дело закрыто.
Тэннер больше не нужен, ни прокурору, ни суду, ни кому-либо еще. Кроме тех, кого он мог назвать, если бы кто-нибудь спросил его о вещах, не вошедших в протокол.
Дэвид Стэнтон, адвокат из Хьюстона. Сорока шести лет. Тоже погиб от инфаркта.
Теперь Рой Тэннер, помощник галерейщика из Нью-Йорка. Тоже сорок четыре года. Сердечная недостаточность.
Разные города, дела и люди. Но сердца, однако, оказались очень слабые. Не выдержали в одинаково удобный момент.
Дэйв посмотрел на меня.
— Что-то случилось?
— Нет, — сказал я. — Все хорошо. — Помолчал. Потом добавил: — Надо почаще гулять на свежем воздухе, Дэйв. Чтобы сердце не подвело. Умереть в сорок четыре года рановато.