Элен налила чай, руки ровные, не дрожали. Придвинула мне чашку. К печенью не притронулась. Я тоже.
— Расскажите мне о Мартине, — сказал я. — Не о том, как он умер. О том, как он жил.
Она посмотрела на меня, всего мгновение, как будто не ожидала этого вопроса. Потом кивнула.
— Мартин работал налоговым адвокатом. Небольшая фирма, «Холлис энд Эймс», офис на Ке-стрит, третий этаж. Три секретаря, бухгалтер, два партнера. Клиенты средний бизнес, местные компании, ничего крупного. Мартин вел налоговые декларации, готовил отчетность, иногда представлял клиентов перед Налоговым управлением. Скучная и надежная работа. Мартин любил скучную работу. Говорил, что в налогах красота в точности, а не в драме.
Я записывал в блокнот. Не все, а ключевые слова, даты, имена.
— Как давно он работал с Эймсом?
— Три года. Мартин открыл фирму в шестьдесят шестом, один, работал шесть лет. Потом взял Эймса партнером. Джордж пришел с клиентами, и принес много денег, он умеет работать с людьми и обаять. Мартин занимался цифрами, Джордж клиентами. Поначалу все шло хорошо.
— Когда стало плохо?
— Около полугода назад. Может, чуть раньше. Мартин стал молчаливым. Приходил домой поздно, сидел в кабинете, закрыв дверь. Я спрашивала, но он отвечал «все хорошо». Но я видела, что это не так. Человек, с которым живешь двенадцать лет, плохой актер, когда надо соврать.
— Он говорил что-то конкретное?
— Один раз. В августе, за ужином. Сказал: «Я совершил ошибку с Джорджем.» Я спросила: «Какую?» Он покачал головой: «Потом расскажу.» Больше не возвращался к этому. До пятницы.
— Пятница, двадцать девятое сентября.
— Да. — Элен поставила чашку на блюдце, аккуратно, без стука. — Мартин вернулся с работы около семи. Мы ужинали на кухне, я сделала лазанью, Мартин любил лазанью по пятницам, это… — Она остановилась. Сглотнула. Продолжила тем же ровным голосом. — Он сказал, что написал жалобу в Коллегию адвокатов. На Джорджа. Растрата клиентских средств. Около сорока тысяч долларов.
— Как он выглядел, когда говорил?
— Спокойным. — Элен подумала, подбирая слово. — Как будто камень с души упал. Как человек, который долго мучился выбором, принял решение и больше не мучается. Он даже улыбнулся. Сказал: «Теперь все станет проще.» Выпил бокал вина, обычно он не пил вино по будням, и пошел смотреть телевизор. «Всей семьей» шли на CBS, в семь тридцать. Он любил Арчи Банкера. Говорил, что Арчи единственный честный человек на телевидении, потому что не скрывает, что он идиот.
Я записал и эти сведения.
— Теперь о пистолете.
Элен выпрямилась. Плечи чуть назад. Видно что готовилась к этому вопросу.
— За двенадцать лет брака я ни разу не видела в нашей квартире огнестрельное оружие. Ни разу. Ни в ящике стола, ни в шкафу, ни в коробке на антресолях. Нигде. — Голос не изменился, но каждое слово звучало чуть отчетливее, как у свидетеля, дающего показания под протокол. — Мартин боялся крови. С детства. Не мог смотреть на порезы, на раны, на фотографии с войны. Не ходил к дантисту без обезболивающего, потому что боялся увидеть кровь на инструменте. Он служил в армии в пятьдесят втором — пятьдесят четвертом, в Корее, но в тылу, интендантская служба и снабжение. Рассказывал, что стрельба на полигоне каждый раз вызывала тошноту. — Она помолчала. — Этот пистолет не Мартина. Он никогда бы не купил пистолет. Он скорее бы купил живую кобру.
— Полиция проверяла, кому зарегистрирован пистолет?
— Не знаю. Детектив Уэбб, это он вел дело, сказал мне, что пистолет не зарегистрирован на Мартина. Я спросила: «А на кого?» Он ответил: «Мы разбираемся.» Через два дня дело закрыли. Я позвонила Уэббу, спросила насчет пистолета. Он сказал: «Дело закрыто, миссис Холлис. Мне очень жаль.» И повесил трубку.
Я задумался, вспоминая, что она написала.
— Миссис Холлис, вы упомянули в письме записку. Что в ней говорилось?
— Два предложения. Полиция забрала оригинал, но я запомнила. «Прости. Я больше не могу.» Почерк Мартина.
— Вы уверены, что это был почерк Мартина?
— Похож. Но Мартин писал аккуратно, всегда ровно, с наклоном вправо. А записка… — Она нахмурилась. — Я видела ее секунду, когда детектив показал. Буквы вроде те же, но… крупнее. Как будто писал торопливо. Или не на столе, а на колене. — Пауза. — Я не эксперт. Может, мне показалось.
Я не стал говорить ей, что записки из двух предложений «Прости. Я больше не могу» это простейший текст для подделки. Всего четыре слова.