Пэйн смотрел на контейнер с жужжащими мухами. Лампа «Дайлайт» непрерывно гудела.
— Агент Митчелл, я преподаю тридцать лет. Студенты задают вопросы, и я на них отвечаю подробно, потому что это моя работа, объяснять. Вы просите меня делать обратное, наоборот ничего не объяснять.
— Не совсем так, доктор. Объяснять нужно присяжным, а не адвокату. Разница вот в чем. Студенты хотят понять вас, им нужны знания. А Уорд должен вас запутать. Студенты слушают, пока вы говорите. Присяжные слушают первые двадцать секунд, потом их внимание ослабевает. Если ответ будет длиннее двадцати секунд, они запомнят только первое и последнее слово, а середину забудут. Короткий ответ острый, как скальпель. Длинный тупой, как деревянная линейка.
— Скальпель, — повторил Пэйн и усмехнулся, тонко и криво. — Ладно. Скальпель так скальпель.
Мы готовились еще два часа. Я задавал вопросы, которые мог бы задать Уорд, про температуру, про доступ мух к мертвому телу, погрешность расчетов и отсутствие прецедентов.
Пэйн отвечал сначала многословно, потом короче, наконец совсем кратко. К концу вечера уже терпимо, но не достаточно хорошо.
Академик в нем побеждал, на каждый простой вопрос он рвался пояснить, что-то уточнить и добавить оговорку. Это плохо.
Оговорки первое оружие защиты. «Не уверен» превращается в сомнение. «Возможно» превращается в «значит, возможно и обратное». «Плюс-минус двенадцать часов» превращается в «неточно».
— Продолжим завтра, — сказал я, уходя. — В шесть вечера.
Пэйн кивнул. Проводил меня до дверей лаборатории, худой, в твидовом пиджаке, свет из коридора отражался в линзах очков. Мухи все также жужжали в контейнере.
Второй вечер получился хуже, чем первый. Пэйн пришел подготовленным, выучил короткие ответы, записал на карточках, как студенты готовятся к экзамену.
Проблема в другом, он смотрел на меня, а не туда, куда нужно.
— Когда Уорд задает вопрос, — сказал я, — не смотрите на него. Смотрите на присяжных. Уорд противник, а присяжные ваша аудитория. Вы объясняете им, а не ему. Он спрашивает, вы поворачиваетесь к присяжным и отвечаете. Как на лекции, только аудитория в другом месте.
— Но это невежливо, — заметил Пэйн.
— Суд не чайная церемония. Уорд не обидится. Он будет рад, если вы смотрите на него, потому что это значит, что вы разговариваете с ним, а не с присяжными. Наоборот, это невежливо по отношению к ним. А решают исход дела присяжные.
Пэйн попробовал не смотреть. Поворачивался к пустой стене, где, как мы решили, сидели воображаемые двенадцать человек.
Голос менялся из лекционного, обращенного к одному собеседнику, в более открытый, направленный вширь. Но руки оставались на коленях, пальцы сцеплены, поза зажатая.
— Руки, — сказал я. — Положите на подлокотники. Или на колени, но раскрытыми ладонями вниз. Не сцепляйте пальцы, это поза защищающегося человека.
Пэйн посмотрел на собственные руки, как будто видел их впервые. Разжал пальцы. Положил ладони на колени.
— Теперь продолжим. Доктор Пэйн, температура в квартире влияет на скорость развития личинок?
— Да, существенно. — Он помолчал. — Чем выше температура, тем быстрее происходит развитие личинок. Чем ниже, тем медленнее.
— Работал или нет кондиционер в квартире в день предполагаемой смерти?
— На момент осмотра квартиры агентом Митчеллом кондиционер был выключен, термостат установлен на семьдесят два градуса, работало центральное отопление.
— Но вы не знаете, работал ли кондиционер первого октября?
Пэйн замолчал. Я видел, как он подавляет желание объяснить, что октябрь не сезон для кондиционеров, отопление уже включено и ни один здравомыслящий житель Вашингтона не включает кондиционер в октябре при наружных пятидесяти пяти градусах.
Все это правда. Но ответить нужно коротко.
— В октябре в Вашингтоне кондиционеры не используют. Работает отопление. Температура внутри была семьдесят — семьдесят два градуса.
— Хорошо, — сказал я. — Но Уорд скажет: «Вы не знаете точно.» Что вы тогда ответите?
— Я не знаю, включал ли кто-то кондиционер в октябре. Но я знаю, что при включенном отоплении и наружной температуре пятьдесят пять градусов температура в квартире с закрытыми окнами от семидесяти до семидесяти пяти. Это подтверждается замерами, проведенными мной двадцать девятого октября.