По обочинам деревья, стволы белели в свете фар. За деревьями дома пригородов, в окнах светились огоньки.
Свернул на Роут-123. Потом на проселок, по потрескавшемуся асфальту. Табличка «Карлсон» на почтовом ящике уже снята, новую еще не прикрепил. Грунтовая дорожка, мосток через ручей, доски стукнули под колесами, и мы дома.
Фары осветили белые доски фасада и крыльцо с тремя ступенями. Гараж темнел слева. Голая яблоня у забора, ветки черные на фоне чуть более светлого неба.
Николь смотрела в окно. На участок, на гараж, на поле за домом, тонущее в темноте.
— Большой участок, — сказала она.
— Знаю.
Заглушил двигатель. Нахлынула тишина настоящая, без гула хайвэя, городских сирен и соседских телевизоров. Ветер шумел в ветвях яблони. Послышался далекий крик совы или что-то похожее на сову, я не разбирался в птицах.
Внутри еще холодно. Отопление работает, но дом остывает за день, пока хозяина нет, масляный котел «Уэйл-Маклейн» медленно нагревает воздух в подвале.
Я включил свет. Гостиная почти пустая, тут только два кресла, купленных на распродаже в «Сирз» за сорок долларов, низкий столик из сосны. «Икеа» не существовала в Америке, пришлось собирать из набора «Хит Кит», инструкция на четырех страницах.
На полу бежевый, синтетический ковер, тоже из «Сирз», немного кривой в левом углу. Кирпичный камин, с дубовой полкой, на ней пока пусто, нечего ставить.
В кухне новый, белый холодильник «Дженерал Электрик», гудящий чуть громче, чем обещала инструкция. Старая плита «Рупер», оставшаяся от предыдущего хозяина.
Раковина из нержавейки, шкафчики пустые, кроме двух, в одном банка кофе «Максвелл Хаус», сахар, две кружки. В другом початая бутылка виски «Джек Дэниелс», и два стакана.
На стене в коридоре единственное украшение. Схема мишени, стандартная Би-27, с десятью отверстиями в центральной зоне, приколота кнопками к штукатурке.
Мишень из тира «Фэрфакс Шутинг Клаб», подписана карандашом: «Н. Фарр. 25 ярдов. 10/10.» Мишень Николь с одной из наших совместных стрельб. Она не знала, что я ее сохранил.
Николь увидела мишень. Остановилась на секунду, улыбнулась, ничего не сказала.
Я поставил чайник на плиту. Николь ушла посмотреть гараж, взяв фонарик «Эверэди» с полки у двери. Стояла там минуту, луч фонаря скользил по бетонному полу, стенам и крюкам для сбруи, потом вернулась.
— Сейф заказал?
— На следующей неделе привезут. «Мослер», семьсот фунтов.
Она одобрительно кивнула без лишних слов. Сейф для оружия вещь, о важности которой Николь не нужно объяснять,
Чайник засвистел. Я заварил чай «Липтон», в пакетиках, единственный вид чая, продававшийся в «Сейфуэе» на Роут-123 без специального заказа.
Налил в две кружки. Николь села в кресло, поджав ноги, кружку поставила на подлокотник.
За окном совсем стемнело. Темнота густая, без единого пятнышка света. Ветер шевелил ветки яблони, тени ползли по стеклу.
— Ты первый человек, приехавший сюда, — сказал я.
Мы вышли после чая, Николь хотела посмотреть участок, поле и расстояние до лесополосы.
Я взял фонарь. Прошли по тропинке мимо гаража и сарая. Поле темное, под ногами шуршала трава, невидимая в ночи.
Вскоре глаза привыкли к темноте. Лесополоса чернела стеной на фоне чуть более светлого неба. Звезды яркие, крупные, в Вашингтоне таких не видно, засветка города съедает фон неба ночью.
Николь остановилась у конюшни. Провела рукой по шершавому дверному косяку.
— Старое дерево, — сказала она.
— Шестьдесят второй год.
— Но все равно хорошее дерево. Дуб если я не ошибаюсь.
Открыл дверь. Петли скрипнули. Внутри непроглядная чернота, пахло сеном и деревом.
Земляной пол поглощал шаги. Фонарь выхватил балки, перегородки и тюки. Николь вошла первой, потрогала кольцо для привязи.
— Стойки поставишь здесь? — Она показала на стену, обращенную к полю.
— Да. Окно пробью в дальней стене. Будет светло и обзор хороший.
Николь кивнула. Повернулась ко мне. Фонарь освещал ее снизу, лицо в полутени, глаза темные и блестящие.
Николь шагнула ко мне, ее рука нашла мою в темноте. Пальцы холодные, хват уверенный, без нежности и колебания. Потянула к себе.
Я шагнул к девушке. Она прислонилась к перегородке денника. Мои руки сжали ее бедра, через ткань брюк, потом поднялись выше, под пальто и свитер, я ощутил теплую гладкую кожу, мышцы живота напряжены.
Николь молча поцеловала меня. Одновременно она расстегнула ремень на своих джинсах быстро, но без суеты, привычным движением, как расстегивают кобуру.
Повернулась ко мне. Ладони поставила на перегородку, спиной встала ко мне, чуть прогнулась, и в том, как она это сделала, не было ни капли покорности, только возбуждение и страстное желание.