Также он упомянул насчет мотива. «Тридцать девять тысяч четыреста долларов, украденных со счетов клиентов. Жалоба в коллегию, поданная Холлисом за три дня до смерти. Эймс знал об этом, и Холлис сказал ему лично о жалобе, в пятницу двадцать девятого сентября.»
И наконец алиби, главное наше обоснование. «Без двадцати полночь в Балтиморе. Час езды. До десяти тридцати вечера Эймс находился в Вашингтоне. Целых десять с половиной часов без алиби.»
И вытекающий отсюда аргумент насчет мух. «Шестнадцать куколок на подоконнике. Биологические часы, остановившиеся в воскресенье, первого октября. Не во вторник, а на два дня раньше. Единственный день, когда температура на улице позволяла мухам лететь. После воскресенья стало холодно, мухи неактивны. Если Холлис умер во вторник, куколок не было бы. Но они прибыли и начит, он умер в воскресенье. Значит, полиция ошиблась. Значит, алиби не работает.»
Финч посмотрел на присяжных.
— Мартин Холлис боялся крови. Не мог смотреть на порезы, не ходил к дантисту без обезболивающего. Этот человек не покупал пистолет и тем более не приставлял к своему виску. Он не нажимал на спуск. Это сделал другой человек, тот, чьи отпечатки и найдены на рукоятке, чей мотив виден в банковских выписках и чье алиби на день убийства раскрыто с помощью энтомологии.
Он сказал это и сел.
Уорд говорил пятнадцать минут. Он не стоял на месте, наоборот медленно ходил, вдоль скамьи присяжных, держа руки в карманах, разговаривая тихим и доверительным голосом.
— Все обвинение построено на косвенных уликах, — говорил он. — Некоторые люди хотят бросить тень на бывших деловых партнеров. Три года в одном офисе. Ходили в друг другу в гости. Наверняка прикасались к пистолету. Что касается того, что жена не видела, много ли жен могут похвастать тем, что знают все про своего мужа? Отпечаток на рукоятке далеко не отпечаток на спусковом крючке. Это не доказательство выстрела. Это просто свидетельство того, что мой клиент касался рукояти пистолета.
Он помолчал, глядя на присяжных.
— Что касается мотива, я уже говорил что это деловой спор. Разногласия по финансам, такие есть в каждой фирме. Если бы из-за такого убивали, у нас бы в каждой фирме умирал один из владельцев бизнеса. Это вовсе не мотив, а просто лишний повод для разговора с бухгалтером, аудитором, коллегией адвокатов. Я не хочу ничего утверждать, но поскольку покойный тоже был владельцем и имел доступ к счетам, насколько легко он мог бы и сам быть замешан в растратах? В растратах которые так легко повесить на делового партнера. То же самое касается алиби. Эймс был на конференции в Балтиморе во время самоубийства партнера. Двенадцать свидетелей могут подтвердить что он прошел регистрацию в отеле. Без двадцати полночь это довольно поздно для приезда, согласен. Но это не преступление.
Уорд остановился и стоял неподвижно. Когда продолжил говорить, поочередно смотрел на каждого присяжного.
— Мухи. Куколки размером с рисовое зерно. Найденные через месяц после смерти. Изученные профессором, дающим показания в суде впервые в жизни. По методике, не применявшейся до этого ни в одном американском суде. С погрешностью в двенадцать часов, по признанию самого же эксперта. — Он помолчал. — Дамы и господа, вам предлагают осудить человека, отца двоих детей, адвоката с двадцатилетним стажем на основании какого-то мусора, трупиков насекомых. Я прошу вас задуматься, достаточно ли это? Вне разумного сомнения?
Он наконец закончил.
Бейли дал инструкции присяжным, стандартной формулировкой, бремя доказывания лежит на обвинении, вердикт должен быть единогласным, разумное сомнение основание для оправдания. Каждое слово из свода правил, отшлифованное десятилетиями практики.
Присяжные удалились на совещание в три часа дня.
Пристав закрыл за ними тяжелую, дубовую дверь совещательной комнаты, с латунной ручкой, и в зале наступила та особенная тишина, какая бывает после того как все уже сказано и остается только ждать.
Ожидание хуже всего. Хуже допроса, перестрелки или ночного дежурства на пустыре в Хьюстоне. Там хотя бы можно что-то делать, наблюдать, записывать, считать минуты между гудками насоса.
Здесь нельзя ничего. Деревянная скамья в коридоре суда, мраморный пол, портреты судей на стенах, и двенадцать человек за закрытой дверью, о которых ты не знаешь ровным счетом ничего.