Присяжные совещались три часа. В пять тридцать поступила записка от старшины: «Продолжаем. Просим кофе и сэндвичи.»
Пристав отнес поднос из кафетерия, кофейник «Фарберуэр» на тридцать чашек, пластиковые стаканчики, индейка на белом хлебе, горчица в пакетиках. В восемь вечера пришла записка: «Прерываемся до понедельника.»
Бейли отпустил присяжных на выходные с инструкцией не обсуждать дело ни с кем, тоже стандартная формула, которую каждый судья произносит, зная, что половина присяжных расскажет все о деле жене за ужином.
Субботу и воскресенье я провел в Фэрфаксе. Рубил сухие ветки яблони в саду ножовкой, купленной в хозяйственном магазине «Тру Вэлью» на Роут-123. Топил камин.
Перечитывал стенограмму показаний Пэйна, привезенную Дэллом из канцелярии суда, двадцать три страницы машинописи, на каждой печать и подпись стенографистки. Пэйн отвечал четко.
Кстати, Крамер не смог назвать конкретную переменную. Финч провел переспрос безупречно.
Но невозможно предсказать, что решат присяжные. Стенограмма этого не раскроет. Это двенадцать разных людей с со своими наборами убеждений и мнений.
Понедельник, в девять утра я уже находился в коридоре суда.
Сидел на скамье у стены, держа в правой руке бумажный стакан с кофе из автомата, горьким, еле теплым, ценой десять центов и вкусом жженой пробки. Дэйв сидел рядом, в кресле, закинув ногу на ногу.
Он листал газету «Вашингтон Пост» раскрыв на спортивной странице. «Ред-Скинз» обыграли «Далласских ковбоев», событие, потрясшее Вашингтон сильнее, чем любой судебный процесс.
— Двадцать шесть — три, — сказал Дэйв, не поднимая глаз. — Впервые за четыре года. Ларри Браун дал сто двадцать шесть ярдов на выносе. У Сонни Юргенсена два тачдауна. Город сошел с ума. Вчера в баре на Эм-стрит я видел как плакал взрослый мужчина.
— Из-за футбола?
— Из-за «Ред-Скинз». Это не футбол, Итан. Это религия.
Финч появился в девять пятнадцать. Темный костюм, папка под мышкой, лицо непроницаемое выражение, как и в пятницу. Кивнул, прошел мимо нас к окну в конце коридора.
Встал там, глядя на Конститьюшн-авеню. Потом вернулся обратно по коридору, и снова прошел к окну.
Так и ходил от окна и обратно, по двадцать шагов в каждую сторону, как часовой на посту. Не мог стоять на месте.
Пэйн приехал в девять двадцать. Электричка «Пенн Сентрал» из Колледж-Парка, потом такси от Юнион-стейшн.
Как всегда, твидовый пиджак, очки, папка с заключением и метеорологическим ежегодником, хотя она здесь уже не нужна, все уже сказано и записано. Но он это на всякий случай, вдруг понадобится, как стетоскоп у врача.
Сел рядом со мной. Положил папку на колени.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе, док.
Мы так и молчали. Финч ходил, Дэйв читал газету.
В коридоре стояла тишина, только слышался далекий гул лифта. Из-за двери совещательной комнаты ни звука.
Пэйн достал из кармана пиджака карамельку «Лайф Сейверз», мятную, в фольге. Развернул и положил в рот. Другую предложил мне. Я не стал отказываться и взял.
Девять сорок пять.
Дверь совещательной комнаты открылась. Вышел секретарь суда, молодой, в темном костюме, с папкой.
— Присяжные готовы.
Я выкинул кофе в урну и отправился в зал суда. Остальные участники появились словно из-под земли. Зал заполнился за три минуты.
Адвокаты, журналист «Пост», Элен Холлис с сестрой сели во втором ряду, в том же темно-синем платье, на пальце обручальное кольцо.
Дороти Кейн очутилась в четвертом ряду, в серой кофте с каменным лицом. Пэйн тоже сидел рядом со мной, на скамье за столом обвинения. Дэйв левее, газету он уже убрал.
Эймс за столом защиты. Костюм тот же, что в первый день процесса, темно-синий, в полоску.
Лицо спокойное и бледное, чем неделю назад, несколько недель в федеральном изоляторе и судебное разбирательство забирают загар быстрее, чем шесть месяцев зимы. Уорд рядом писал что-то в блокноте, мелким почерком, не поднимая глаз, спокойный. Или изображал спокойствие, с ним не разберешься что там на самом деле.
Пристав сказал:
— Встать! Суд идет!
Все встали. Бейли вошел в развевающейся мантии.
Сел и тут же достал карандаш. Положил перед собой.
— Садитесь.
Все сели.
— Присяжные, вы вынесли вердикт?
Старшина встал. Дон Петровски, шестьдесят один год, владелец прачечной, лысый, в очках с толстой оправой. Я запомнил его на отборе, он спокойный, немногословный, из тех людей, которые всю жизнь стирают чужое грязное белье и привыкли к порядку.
— Да, ваша честь.