Снаружи Бискейн-бульвар жил вечерней жизнью. Воздух мягкий, около семидесяти градусов, легкий ветер с залива нес запах соли, бензина, цветущих кустов и горелого жира из соседней закусочной.
По бульвару проносились машины, «Кадиллаки», «Бьюики», «Шевроле Импалы», у некоторых через открытые окна гремело радио. Гленн Кэмпбелл, какой-то новый Стиви Уандер, Эл Грин, звуковая мозаика американского декабря семьдесят второго.
Я постоял у входа гостиницы. Просто стоял, смотрел на фонари, проезжающие машины, дальние неоновые вывески мотелей и баров, пальмы вдоль бульвара, силуэты которых на фоне темнеющего неба напоминали черные перья.
Голова просила тишины. Не той тишины, что в номере, там она быстро превращалась в тишину думающего человека, а это уже не то.
Мне нужно что-то другое. Звук, который заполнит так, чтобы не осталось места для дела «Маринеро», конвертов с четырьмя именами, фотографий Фуэнтеса, привязанного к стулу.
Я знал, какой это звук.
Двинулся пешком по Бискейн-бульвару, на север. Через четыре квартала свернул на запад, на Норт-Майами-авеню.
Этот район Майами, между центром и автомагистралью I-95, в семьдесят втором году назывался «Овертаун», исторический черный квартал города, его жители говорили о нем «to over to town», «надо в город», и это сократилось до одного слова.
В тридцатых, сороковых, пятидесятых это было то, что черные сами называли «Гарлемом Юга». Здесь жили все рабочие железной дороги «Флорида Ист Кост», здесь стояли черные гостиницы, «Сэр Джон», «Мэри Элизабет», «Эмбассадор», потому что черных артистов, выступавших в больших отелях Майами-Бич, в эти отели не пускали ночевать.
По ночам, отыграв белой публике в «Фонтенбло» или «Иден Рок», Каунт Бэйси, Билли Холидей, Луис Армстронг, Элла Фитцджеральд переезжали через дамбу обратно «in town», и до утра играли в клубах Овертауна. В шестьдесят третьем здесь, в клубе «Харлем Сквер», Сэм Кук записал тот свой живой альбом, который выйдет только через тринадцать лет после его смерти.
А потом в шестидесятых через сердце Овертауна провели хайвэй I-95. Государственная программа городского обновления выкупила за бесценок и снесла около половины квартала, поделив черный район пополам бетонной эстакадой.
Население упало с сорока тысяч до десяти. Половина клубов закрылась, потеряв клиентов, потому что само здание стояло теперь там, где проложили опоры путепровода.
Но в декабре семьдесят второго, в тех нескольких кварталах, что остались между хайвэем и центром, тут еще играли. Не как раньше, далеко не Каунт Бэйси с Эллой Фитцджеральд, а тот сухой, поздний и твердый майамский джаз, какой еще остался у местных музыкантов, переживших и сегрегацию, и снос, и переезд половины слушателей в более безопасные кварталы.
В клубах «Харлем Сквер», «Найт Бит» в гостинице «Сэр Джон», «Скай Лаундж», в нескольких безымянных подвалах на Третьей авеню еще играли квинтеты, секстеты, иногда сольники.
Я шел по Норт-Майами-авеню на север, мимо гостиницы «Сэр Джон», четырехэтажного розового здания с неоновой вывеской и пустым бассейном за решеткой ограды. У входа стоял черный швейцар в голубой ливрее, лет шестидесяти, поглядывая на меня с терпеливым любопытством, с которым черные жители Овертауна семьдесят второго смотрели на белого, идущего пешком в восемь вечера через их район, без явной цели, агрессии и сопровождения.
Я кивнул ему. Он кивнул в ответ, не сказав ни слова.
В двух кварталах от «Сэр Джона», на углу Норт-Майами-авеню и Десятой улицы, я увидел то, что искал.
Невысокое одноэтажное здание из шлакоблока, оштукатуренное и покрашенное в тот темно-бордовый цвет, какой выбирают для заведений, желающих выглядеть серьезно. Окон у фасада не было, только массивная деревянная дверь с латунной ручкой, над дверью неоновая вывеска: «THE BLUE COCONUT — JAZZ BAR — LIVE MUSIC NIGHTLY».
Из двух слов «Coconut» одна буква не работала, мигала через раз, получилось «C…CONUT». Под вывеской печатное расписание на стекле в рамке: «Сегодня вечером: квинтет Эрла Хейза, с 9 PM до 11 PM».
У двери стоял вышибала, черный мужчина лет сорока пяти, шесть футов и три дюйма ростом, в темном костюме без галстука, белой рубашке, с лицом профессионала. Он посмотрел на меня сверху вниз, оценивая на ходу.
— Двадцать пять центов с входа, — сказал он. — Минимальный заказ два напитка.
— Хорошо.
— И один совет, мистер.
— Какой?
— Здесь играют для тех, кто пришел слушать. Не для тех, кто пришел разговаривать.
— Я пришел слушать.
Он посмотрел на меня еще пару мгновений.
— Тогда добро пожаловать.
Я отдал четвертак. Он положил его в карман, не давая никакой бумажки взамен, здесь не нужен пропуск. Открыл дверь. Я вошел внутрь.