Когда сковорода раскалилась настолько, что капля воды на ней испарилась мгновенно, сверкнув как фотовспышка, Николь положила стейки. Жир сразу зашипел, мясо схватилось темно-коричневой коркой за пятнадцать секунд. Перевернула. Еще пятнадцать секунд. Сняла с огня.
— Дай тарелки.
— Честно говоря не знаю где здесь они.
Она открыла соседний шкаф, нашла еще две тарелки от прежних хозяев, простые белые с зеленой полосой по краю, помыла их в холодной воде и вытерла полотенцем.
Мы сели за круглый дубовый стол. На столе стояли две тарелки со стейками, нарезанный багет, тонко смазанный «Кэрриголд», помидоры с латуком в простой деревянной миске и два стакана вина.
Над столом горела голая лампочка под потолком на сорок ватт, без абажура. Свет холодный и ровный.
Николь подняла стакан.
— За что? — спросил я.
— За то, что ты позвонил. Хотя и не планировал.
Чокнулись. Я отпил «Бордолино», кислотное, с легким терпким хвостом, как пишут в журнале «Гурме».
Первые минуты ели молча. Николь резала стейк аккуратными квадратными кусочками. Я рассказал как было в Майами и добавил про Реестр.
— Митчелл, — сказала она, когда выпила половину стакана. — Если это правда, я не знаю как быть.
После ужина мы оба надели верхнюю одежду и вышли на задний двор. Николь в моей старой куртке «Филсон».
Куртка ей была велика, рукава ниже запястий, плечи висели. Воротник она подняла до ушей. Я в зимнем темно-сером пальто, в шапке-ушанке.
Прошли по гравийной дорожке к сараю, серому от непогоды, с одной двустворчатой дверью и маленьким окошком. Внутри пусто, я зашел один раз, осмотрелся и закрыл.
У сарая остановились и долго смотрели на поле.
Поле мерзлое, со слабым покровом снега, тонким и серым в темноте. На западе, в полумиле, горели одинокие огни усадьбы моих ближайших соседей, я их еще не встречал. На восток пустое поле и тоже лесополоса. На юге дальше шоссе сто двадцать три, по которому изредка проезжали машины, фары мелькали далеко в просветах деревьев.
Над всем этим горели звезды. Большая Медведица низко над северным горизонтом, Орион высоко над южным, Сириус, как маленький белый прожектор, у юго-восточного края неба.
Николь стояла рядом, держа руки в карманах слишком большой для нее «Филсон». Дыхание паром выходило в воздух.
— Хорошее место, — сказала она.
Вернулись в дом. Николь повесила «Филсон» обратно на крюк, разулась и прошла в спальню. Я выключил голую лампочку на кухне, оставил гореть только «Дайлайт» на фанерной коробке.
В полночь мы лежали под одеялом на матрасе, в темноте. Николь дышала ровно, она засыпала быстро, профессиональная привычка солдатов и людей с ненормированным графиком.
Я не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок, на молдинг по углам, едва различимый в темноте.
В голове роились разные мысли. О папке с Аляской, лежащей на фанерной коробке. Потом вспомнил Майами. Наконец подумал о Корвине. Сам не заметил как уснул.
Проснулся я в два часа ночи.
Не от звука будильника и не от того, что Николь шевельнулась. Она лежала все также неподвижно, и дышала ровно.
Это что-то другое. Что-то изменилось.
Я слушал с минуту лежа на спине с открытыми глазами. Тишина в доме.
Холодильник «Кенмор» ровно гудел компрессором, звук не менялся. Часы «Уэстклокс» тикали на фанерной коробке.
Где-то скрипела половица от температурного сжатия дерева, это нормально, я слышал ее каждую ночь. Ветка яблони у крыльца стукала о стену от порывов слабого ветра.
Но еще я услышал шум со стороны лесополосы.
Это не ветер. Я бы услышал ветер заранее, он сначала шелестит верхушками деревьев, потом прилетает к дому.
Это другое. Один короткий звук. Сухой треск, как будто кто-то наступил на ветку.
В декабре в Виргинии в лесу нет крупного зверя. Олени уже легли на зимовку, ходят редко, в сумерках. Койотов в Фэрфакс-каунти мало, они избегают человеческого жилья. На ветку может наступить собака или человек.
Я медленно, очень медленно протянул правую руку к фанерной коробке. На ней рядом с лампой и часами лежал «Смит-Вессон Модель десять» с полным барабаном. Подвинул его к себе, не шевелясь корпусом.
Николь открыла глаза, стоило мне прикоснуться к револьверу.
Она не подняла головы, лежала на боку, лицом ко мне. В темноте я видел только блеск ее глаз.
— Что там? — шепотом, едва слышно спросила она.
— На пол, — также шепотом ответил я. — За кровать.
Она не спросила что случилось и в своем ли я уме. Николь поняла все за полсекунды.
Беззвучно скатилась с кровати на пол. Левая рука нырнула под подушку, там у нее был «Вальтер ППК», она его положила туда вечером, когда я не смотрел.